Ночные бдения
Шрифт:
Я поднялся и попробовал пойти: ноги двигались легко, свободно, это оказалось даже приятным – шагать по шуршащей ломкой хвое. Кругом стояла тишина, сумрачно-мертвенная, ветки сосен не колыхались, а вот хвоя действительно шуршала, и солнце по-правде всходило, – все было по-настоящему! И где-то в глуби меня зашевелились страшные сомнения: даже при воспаленном воображении невозможно представить такую реальность, не может сумасшедший так реально все воспринимать, да я и не чувствовал себя сумасшедшим. Я мыслил реально, как всегда, и не ощущал, что в моем сознании хоть что-нибудь изменилось. Это были настоящие сосны, настоящая хвоя и такое знакомое небо. Но если представить, что я не сошел с ума, то что же, черт побери, происходит, чья это дурацкая шутка! Я прочь погнал сомнения, как утопающий, я хватался за свое помешательство,
Пока я, таким образом, решал сложную дилемму моего материального состояния, солнце взошло и осветило заколыхавшиеся кроны сосен. Это повергло меня в совершенное отчаяние, это! – ветер, теплый, настоящий ветер, который перебирал мои волосы, шевелил одежду. Я закрыл лицо руками, и в эту минуту где-то в высоте запела птица, по-правде запела, независимо от моего сознания, вне меня.
Тогда еще одна идея (поистине сумасшедшая!) вторглась в мою голову, да именно вторглась, я готов поклясться, что это была не моя мысль, она пришла извне, пришла и настойчиво забарабанила по черепу. И тогда я попытался вспомнить все, что читал о переселении в другие миры, вспомнил все фантастические истории, когда-либо написанные ленивыми выдумщиками, те несчастные глупенькие истории, которые всегда вызывали во мне отвращение. Но согласиться с этим объяснением означало признать, что я, сумасшедший, вторично начал сходить с ума.
Я отмахнулся от всего, от чего мог отмахнуться, и пошел по лесу. Великолепные сосны, толстые, источающие ручейки застывающей смолы, благоухающие хвойными ароматами, завораживающе высокие, золотились в лучах взошедшего солнца, а под ногами, вперемешку с хвоей, стелилась редкая желто-зеленая травка-муравка. Птицы пели хрустальными голосами, красивыми переливчатыми, а ветерок нежно овевал меня, и сосны, и птиц; и было тепло. Если это было сумасшествие, мне оно начинало нравиться, а для параллельного мира, этот лес был просто великолепен.
Итак, я шел, и хотя на душе было все так же мерзко, я начинал приспосабливаться к существующей реальности-нереальности. А потом я почувствовал голод, самый настоящий, прямо-таки зверский голод; в животе заурчало, я с трудом проглотил бегущие слюнки, а мысли о маминых булочках появились совсем некстати. Да что там булочки, я был согласен даже на завалявшийся старый сухарик, так хотелось есть. И тогда я увидел ее – крупную и сочную на вид ягодку насыщенно гранатового цвета, она висела на колючем стебельке, торчащим из розетки светлых листьев.
Я устало прикинул: если я дурак, вреда мне от нее не будет, но если я переселенец или жертва глупого и невозможного розыгрыша, значит жив, в здравом уме, и запросто могу отравиться. Но доводы голода были сильнее, и потому я сорвал ягодку и с жадностью запихал ее в рот, но тут же с отвращением выплюнул эту гадость – она была волокнистой, водянистой и совершенно несъедобной. Я уныло оглянулся: не менялся пейзаж, и не было в нем ничего из того, что мог бы съесть я, несчастный.
Я пошел, и мысли мои были угрюмы, невеселые были мысли. Что делать мне теперь, печальному одинокому сумасшедшему в другом мире? Где-то там, за неведомым рубежом, осталось все, чем я жил прежде, чем дорожил и не дорожил, остались люди, близкие мне люди, Мама! – присутствие которых осчастливило бы меня больше, чем ответ на вопрос, что происходит. И меня пугала необратимость происходящего, его реальность и неуправляемость, я хотел прямо сейчас, проснуться в своей кровати и понять, что это сон, всего лишь сон. Но это не было сном. И снова стало страшно, и снова паника завладела мною; в отчаянии я прижался к стволу сосны, крепко обняв его, шершавая кора царапала щеку, смола клеила пальцы и одежду, но это были пустяки, просто я не мог один…
Наверное, сейчас я могу вспоминать те моменты лишь как бред, как безумие, как самое черное время в жизни – я не знал, где я и почему все так вышло. Но если честно признаться, в ту минуту, когда холодная липкая смола касалась щеки, я не думал над ответами на эти вопросы, я просто пытался уравновесить сознание, восстановить нормальный ход мыслей, вновь обрести почву под ногами и найти хоть что-нибудь, за что можно было зацепиться. Признаюсь, тогда я еще надеялся, что существующие изменения обратимы, мечтал повернуть время вспять, я не хотел жить в неизвестности, она угнетала, не давала сосредоточиться на единственно волновавшей меня проблеме:
что делать?Когда я понял, что все, существовавшее за гранью черной пустоты, моя веселая хорошая жизнь, все исчезло, возможно, навсегда, угрюмая уверенность снизошла на меня. Мир потускнел, мир, мой нереальный, новый, потерял свои скудные краски; и тогда все прошло, я почувствовал себя первым, первобытным человеком, мне нужно было заново открывать жизнь, какой бы бесполезной она не казалась.
Я повернулся и не спеша пошел по благоухающему сосновому лесу под полуденным уже солнцем; я перестал биться над неразрешимой загадкой бытия, а предоставил мыслям свободное скользящее течение, позволяя им заглядывать в темные закоулки памяти. Я вспоминал чудное состояние, предшествующее трагедии моего сознания, думал о поворотах судьбы: все-все складывалось в моей жизни так, как хотелось, я жил в согласии с собою, и мне нравилась моя жизнь, я строил будущее, по кирпичику возводил его здание и для чего?! Для того ли, чтоб в один прекрасный момент все рухнуло в разверзнувшиеся недра земли, оставив меня в дремучем сосновом лесу? Что за насмешка судьбы! Что за глупая шутка! Все-все кинуть под ноги неугомонного рока, и лишь по какой-то нелепой логической ошибке закачались столбы бытия и поглотили меня в безумном круговороте, повернули зеркала сознания, превратили все, чем я дорожил в кучку праха под названием воспоминания.
Но что, что произошло?! Почему?! Я не видел объективной причины ни в жизни прошлой, ни в грядущем, а настоящим моим была сухая хвоя, потрескивающая под ногами. Но это было гораздо лучше сизого тумана – будущего, того, что откроется мне вне пределов этого леса. Или он никогда не кончится? Или вся реальность теперь один лишь сосновый бор?
В животе голод упорно давал о себе знать спазмами желудка, есть хотелось все сильнее и сильнее, а вокруг был все тот же несъедобный пейзаж.
«Вот интересно», – думал я, – «идея о переселении в загробный мир с точки зрения религии уже точно отметается – души есть не хотят; а если я помешанный, то так и буду здесь бродить, пока меня не накормят там. А вот с перемещением в параллельный мир все обстоит еще хуже: если в нем нет ничего, что можно было бы съесть, то очень скоро я переселюсь из параллельного в загробный».
Солнце было уже в зените, а все я шел, и на душе у меня была помойка. И хотелось домой, к маме. Очень. А сквозь усталость начало просачиваться отчаяние, и страх. А это было хуже всего. Но я понимал, что поддаться панике – потерять последнюю связь со своей реальностью-нереальностью. Если бы вы знали, как мне было худо! Какое отчаяние стучало в груди вместе с испуганным сердцем. Но я все шел, не останавливаясь, потому что понимал: усталость и физическая нагрузка притупят совершенно ненужные сейчас чувства, а голод поможет не думать ни о чем, кроме еды.
Идти становилось все труднее и труднее, солнце стало спускаться к западной части леса, а голод становился невыносимым.
Я споткнулся о проклятый сучок и растянулся на земле, при падении разодрав руку. Побежала кровь, не сильно, но все же. Я осмотрел рану и убедился, что она поверхностная, отчего же так сильно болит! Я оторвал рукав рубашки и кое-как замотал рану, чтобы остановить кровотечение.
И тут нервы окончательно дали сбой. Я бросился на землю и зарыдал, загребая пальцами выцветшую хвою; я бился головой о землю и просил о помощи, о прощении, я призывал бога, того, в которого так небрежно не верил. Слезы жгли глаза, а грудь сотрясалась от громких рыданий, но все было бесполезно: никто не слышал меня и никто не пришел на помощь, потому что мир был пуст и холоден, а еще он был страшен и опасен, и я готов был ноги целовать человеку, если бы только встретил его. Вот чего больше всего боялся я – одиночества, мысли той, что беззаконно рвалась в воспаленный рассудок: все кончено, бесповоротно. И конец – лишь вопрос времени.
Ох, отчаяние! Какое отчаяние владело мной! Я, сильный мужчина, до смерти боялся посмотреть в глаза реальности, потому что глаза ее были пусты, и злы, а мне нужно было то, что я имел раньше, и ничего более не просил я, ничего. И я молил Бога…
Но припадок окончился, я поднялся с земли и побрел по лесу, облитому заходящим солнцем, но не было мне дела до красоты пейзажа, страшная горечь разрывала сердце, душила и сжимала несчастное сердце. Я шел и старался не думать. О, тщетная надежда! Мысли жестокие сами лезли мне в голову.