Ниссо
Шрифт:
Третий уползает, пробираясь от вьюка к вьюку.
Снова тишина. Ануфриев дрожащими пальцами расправляет окровавленные волосы Дейкина. Дейкин мертв. Ануфриев бессмысленно глядит на него, вызывая негодование Шо-Пира.
За мысом, впереди, возникает большая белая тряпка. Кто-то, укрытый за скалой, долго машет ею, наконец выходит, продолжая крутить тряпкой над головой, - тучный белобородый старик в чалме, в шелковом сине-красном халате, опоясанном ремнем с серебряной бляхой.
Это риссалядар. Никто в пещере не знает его. Он идет спокойно, неторопливо. Оружия при нем нет.
Шо-Пир подпускает его шагов на двадцать:
– Стой!.. Что надо тебе?
Старик останавливается, поднимает руку:
– Я знаю, кто ты... Не стреляй... Говорить с тобой буду... Слушай ты, и люди твои
Шо-Пир хочет нажать спусковой крючок, но Мамаджан кладет руку на ствол его винтовки:
– Зачем стрелять? Стрелять можно потом... Давай слушать!
Караванщики глядят на старика, наваливаются один другому на плечи. Оглянувшись, Шо-Пир видит, что Ануфриев торопливо навязывает на свой рукав повязку с красным крестом.
– Ты что это делаешь, фельдшер?
– Докторов они не убивают, я знаю!
– побелевшими губами бормочет Ануфриев.
– Эх ты!
– Шо-Пир поворачивается к риссалядару: - Говори, послушаем!
– С тобой, Шо-Пир, - высокомерно, скрестив руки на груди, произносит риссалядар, - двенадцать человек. Уже, наверное, есть мертвые... Сам Азиз-хон, да будет с ним мир, велел мне сказать тебе: нас много, двести человек, двести винтовок. У тебя и твоих людей - три. Наша власть - в Яхбаре, наша власть - в Сиатанге. Все люди Сиатанга славят волю нашего Азиз-хона - бог помог ему зажечь свет истины в Высоких Горах. Кто поможет тебе в Высоких Горах? Безумен ты и люди твои, противясь воле нашего хана. Пусть день просидите вы здесь, - все равно, конец ваш придет. Мы не будем стрелять, не будем посылать воинов истины под ваши пули. Мы зажжем большой костер, вы задохнетесь, как мыши в норе. Что помешает этому? Но милостив Азиз-хон, и вот вам слова его: зачем убивать покорного человека? Пусть живет, мы не тронем его. Говорю тебе, Шо-Пир, говорю твоим людям: отдайте нам ваши ружья, ни один волос с ваших голов не падет. Вот смотри: священное "Лицо веры", - риссалядар вынул из-под халата какую-то ветхую книгу в изорванном кожаном переплете, - высокую клятву на этой книге дает наш хан, и я даю с ним. Глядите, моими губами касаюсь ее, да будут святы произносимые над нею слова! Отдайте ружья, идите с миром, куда захочется вам. Да благословит покровитель милость нашего великого хана! Как верблюды, у которых через ноздри не продета веревка, свободны вы!
– На книге клятва, - прошептал над ухом Шо-Пира Мамаджан, - не стреляй, начальник. Кто в бога верит, не нарушит клятву над книгой... Скажи ему: пусть отойдет, мы подумаем.
– Нечего думать тут!
– гневно крикнул Шо-Пир.
– Ты с ума сошел, Мамаджан!
Мамаджан оглянулся на караванщиков, и все они разом заговорили:
– Пусть отойдет, подумаем мы! Правду он говорит!
– Конечно!
– нетерпеливо закричал, поднимаясь от трупа Дейкина, фельдшер.
– Нечего горячиться тут, дорогой товарищ. Скажи ему: пусть идет, посовещаться надо!
И, почувствовав, что убеждения сейчас бесполезны, с горечью воскликнув: "Эх, дураки вы все!", Шо-Пир махнул рукой риссалядару:
– Иди! Подождешь ответа!
Риссалядар повернулся и важно зашагал к мысу, за которым ждали его басмачи.
В пещере начался ожесточенный спор. Напрасно негодовал Шо-Пир; напрасно доказывал, что басмачи все равно перережут пленных; напрасно убеждал, что продержаться в пещере можно несколько дней и что помощь рано или поздно придет, - вещь если Карашир сумел предупредить о нападении, то, несомненно, и сейчас он не сидит наверху сложа руки... Жители гор, караванщики, поверили клятве на книге, Ануфриев трусил бесстыдно и откровенно. И когда Шо-Пир заговорил о том, что погибнуть в бою почетной смертью лучше, чем подвергнуться истязаниям и пыткам в плену, - никто не захотел его слушать.
– Сиди здесь, если тебе угодно!
– злобно заявил фельдшер.
– А мы пойдем и свои две винтовки сдадим. Надо быть дураком, чтобы лезть на рожон. Останемся здесь - наверняка крышка, сдадимся - вернее, что будем живыми... И нечего тут разговаривать, - разве не люди они? На кой черт им резать нас? Караван нужен им, а не мы! А коли нам каравана не отстоять, то чего без толку из себя корчить героев? Я - фельдшер, вот красный крест, ты думаешь, это им непонятно? И кончим разговор, вот белая
Вынув из аптечной сумки, висевшей у него сбоку рулон бинта, Ануфриев рывком руки распустил его и сунулся было к выходу из пещеры.
– Постой!
– схватил его за руку Шо-Пир.
– коли так, ваше дело, каждый за себя решать будет. Кто хочет - идите. Я здесь остаюсь и винтовки своей не отдам. Один защищаться буду, а патроны свои мне передайте...
– Если мы не сдадим патроны...
– начал было Ануфриев, но Мамаджан перебил его:
– Хорошо, начальник! Патроны - тебе... Твое дело - смерть, видим мы... Ничего, ты храбрый человек, в раю будешь... Жены, наверное, у тебя нет, детей нет. У нас жены есть, дети есть, жить хотим... Придем в Волость, командиру расскажем... Давай руку, начальник.
И Мамаджан схватил, крепко пожал руку Шо-Пира, потом в неожиданном порыве склонился и поцеловал ее.
– Не сердись на нас. Молиться за тебя будем! Когда жизнь и смерть на скале встречаются, храбрым высокий путь!
Один за другим караванщики пожали руки Шо-Пира. Последний из них промолвил: "Милостив к тебе будет Аллах!"
Ануфриев тоже было протянул руку, но Шо-Пир презрительно произнес:
– Они фанатики, а ты, сукин сын, трус! Иди лизать пятки хану!
И, не препятствуя молча снесшему оскорбление фельдшеру выкинуть из пещеры белую ленту бинта, Шо-Пир сунул в карманы все предоставленные ему патроны, сел за камнями, прикрывающими вход в пещеру, положил на колени заряженную винтовку. Насупясь, молча смотрел он, как, выйдя из пещеры, один за другим караванщики, замыкаемые фельдшером, шли гуськом к мысу. Несколько басмачей во главе с риссалядаром вышли навстречу им, взяли у Мамаджана обе винтовки, проводили пленных за мыс.
Охотничье ружье Шо-Пира с десятком набитых дробью патронов осталось в пещере. Шо-Пир положил его рядом с собой, навел на тропу винтовку и, тяжело вздохнув, приготовился к защите.
Вскоре басмачи вновь перешли в наступление. Они подбирались по тропе и слева и справа; несколько человек, переплыв реку, заползли на противобережные скалы, прямо против пещеры, и стреляли оттуда. Надежно укрытый камнями, Шо-Пир посылал пули только наверняка, считая каждый израсходованный патрон.
Сумерки быстро сгущались, сливая в темные пятна очертания скал. Поглощенный стрельбой, Шо-Пир думал только о том, как бы не дать кому-либо незаметно подобраться к пещере.
Стрельба басмачей то затихала, то становилась яростной и ожесточенной. Несколько раз они пытались подбросить к пещере охапки сухого кустарника, но Шо-Пир сбивал каждого, кто приближался. Вырванные с корнем кусты повалились откуда-то сверху, ложились на тропу под пещерой, груда их все вырастала, и помешать этому Шо-Пир не мог. "Но, - подумал он, - зажечь костер им все-таки не удастся".
Когда куча кустарника поднялась до уровня пещеры, Шо-Пир, схватив за ствол охотничье ружье, высунулся из-за прикрытия, надеясь сбить эту кучу прикладом. Басмачи только того и ждали - Шо-Пир сразу же был осыпан пулями. Что-то кольнуло его в левое плечо, он не подумал, что это пуля, но левая рука сразу повисла. Он подался назад, увидел на гимнастерке кровь. Понял, что ранен, выругался и быстро разорвал на себе гимнастерку. Сумка фельдшера валялась посреди пещеры; но басмачи снова стали стрелять.
Боясь потерять силы, Шо-Пир положил ствол винтовки на камень. Теперь стрелять было неудобно, и, увидев на противоположном берегу басмача, Шо-Пир в первый раз промахнулся.
Тоскливое чувство овладевало им. Было уже совсем темно, - Шо-Пир понимал, что скоро мушки не будет видно. Угрожающие крики басмачей надоели ему, но он продолжал отстреливаться, зная, что патроны уже на исходе.
Сверху на груду ветвей кустарника неожиданно полилась какая-то жидкость. Несколько капель брызнуло на Шо-Пира, - это был керосин. Шо-Пир сообразил, что басмачи захватили тот керосин, что был навьючен в железных бидонах на ослов, оставшихся позади каравана... Он понял еще, что теперь конец близок. Перед его лицом огненной полосой промелькнули зажженные клочья ватного халата, куча кустарника вспыхнула, затрещала, едкий дым повалил в пещеру. Шо-Пир сразу же стал задыхаться, слабость одолевала его, глаза заслезились, стрелять он больше не мог...