Ниссо
Шрифт:
Из дома вышел с большим деревянным циркулем в руках Шо-Пир, такой, как всегда: в защитной гимнастерке, в старых, заплатанных сапогах. Он затеял новое дело - решил выстроить рядом с домом Бахтиора большой дом для школы. Составил план и теперь шел вымерять выбранную им для расчистки от камней площадку.
Придав лицу безразличное выражение, Кендыри направился прямо к удивленному его появлением Шо-Пиру.
– Здоров будь, почтенный Шо-Пир!
– касаясь ладонями груди и лба, низко поклонился Кендыри.
– Давно не видел меня!
– Думал, и не увижу, - равнодушно промолвил Шо-Пир.
– Один?
– Конечно, один, кого еще надо?
– Да тебя и одного достаточно... Что же не остался там?
– Разве ты, Шо-Пир, забыл
– Зачем же тогда уходил?
– Ай, Шо-Пир, разве бедный человек может всегда делать, что хочет? Вот смотри!
Кендыри сунул руку под халат, вынул и потряс на ладони маленький кожаный мешочек.
– Что это?
– Богатство мое, Шо-Пир. Трудно бедняку заработать, но вот восемь монет за большие труды. Когда купец уходил, я хотел здесь остаться. Очень противно было мне смотреть на купца, злой он был, слюной брызгал от злобы. Но ты помнишь. В тот день зима началась. Уходит купец, говорит: мало осталось у меня, пешком ухожу, прах земли этой от ног своих отряхну, но одному идти страшно и не унести все на своих плечах. Иди со мной носильщиком, хорошо заплачу. Знаешь, Шо-Пир, денег много еще у него оказалась, из земли выкопал, потом уж я это узнал, за Большой Рекой, в Яхбаре. Вот, сын собаки, мерзавец! Я все-таки не хотел идти, он говорит: десять монет дам. Неслыханные деньги для таких бедняков, как я! Подумал я: что плохого, если бедняк заработает десять монет? Пошел с ним. Вернуться уже нельзя было: зима. Весны ждал, вот, тропа еще не совсем открылась - я здесь. Никуда больше не хочу отсюда... Бороды буду брить, возьму работу, какую скажешь.
– Н-да...
– протянул Шо-Пир.
– Ну что ж, твое дело. Жить где намерен? В лавке купца теперь школа у нас.
– Хорошее дело - школа! Где скажешь, Шо-Пир, там жить буду. В ослятне рядом с лавкой нет школы
– В ослятне нет, - нахмурился Шо-Пир.
– Ну что ж, живи там, если грязь не страшна тебе.
– Выбросить можно грязь. Спасибо, Шо-Пир, какое еще жилье бедному брадобрею нужно? За Большой Рекой еще хуже жил, здесь проживу, дом себе из камней сложу... Может быть, побрить тебя нужно?
– Нет уж, сам...
– Твоя воля... Пойду я. Спать очень хочу, четыре дня вместо двух шел, такая сейчас тропа...
– Очень испорчена?
– заинтересовался Шо-Пир.
– Ну-ка, расскажи, где и что там обрушилось?
Кендыри подробно перечислил все повреждения на тропе и в заключение осведомился:
– Чинить будем, Шо-Пир?
– А как же! Каждый год чиним.
– Вот хорошо это! Мало ли путников захотят пройти, голову сломать можно... Прости, почтенный Шо-Пир, помешал я твоей работе, пойду. Спасибо, спасибо!
И, мелко кланяясь, прижимая ладонь к груди, Кендыри долго пятился, прежде чем повернулся к Шо-Пиру спиною. Затем неторопливой, усталой походкой направился вниз, в селение. Наступала вечерняя темнота.
"Черт его знает, не нравится мне этот тип!
– озабоченно размышлял Шо-Пир.
– Нелегкая его принесла. Была б граница закрыта, не позволил бы я никому шляться взад и вперед. Жаль, от меня это не зависит!"
Повернулся, подумал, что продолжать в темноте работу уже не стоит, и пошел в дом сказать Бахтиору, что в селение снова явился Кендыри.
5
Ночь, темная и безлунная, застала Кендыри в старой башне у Бобо-Калона. Мигающий огонек светильника играл густыми тенями на стенах убогого жилища ханского внука. Квадратное помещение внутри башни походило на большой и мрачный склеп. Живя в нем, Бобо-Калон не сделал решительно ничего, чтоб скрасить суровую неприглядность толстых и глухих каменных стен. Старинная кладка основания башни местами расселась, щели между камнями были оплетены паутиной... В одной из этих щелей Кендыри, разговаривая с Бобо-Калоном, заметил м аленькую головку змеи, - ее внимательные острые глазки, не мигая, глядели на Кендыри, и он думал, что старик, вероятно, к этой змее привык, может быть, приручил ее, иначе
она не выглядывала бы из щели так спокойно и равнодушно.Придя ночью к Бобо-Калону, Кендыри не спрашивал его, как провел он минувшую зиму: весь облик исхудавшего, похожего на мумию старика говорил о его жизни. Старик принял Кендыри внимательно, почти милостиво, - Бобо-Калон знал о Кендыри больше, чем знали другие сиатангцы, и потому заговорил с ним, как с равным. Прежде всего старик рассказал, что его сокола зимой разорвали волки. Однажды утром, открыв дверь башни, Бобо-Калон увидел в снежных сугробах четырех матерых волков, потерявших от голода всякий страх. Может быть, они ждали утра, что напасть на него самого? Прежде чем Бобо-Калон успел закрыть дверь, сокол вылетел и, то ли вспомнив свои старые охотничьи повадки, то ли защищая хозяина, кинулся на волков. Вцепился когтями в загривок самого сильного и долбил его мозжечок до тех пор, пока не был сожран, с клювом и перьями, собратом ошалевшего волка.
Бобо-Калон рассказал об этом негромко и спокойно.
Скрестив ноги на рваной кошме, Кендыри и Бобо-Калон сидели лицом к лицу. Светильник, поставленный на выступ стены, освещал с одной стороны их лица, и огромные тени их фигур переламывались на неровных камнях противоположной стены, но были почти неподвижными, потому что собеседники только изредка чуть-чуть наклоняли головы.
Кендыри высказал все, что ему было нужно, и теперь ждал ответа, но Бобо-Калон, повергнутый его предложением в большое раздумье, все еще говорил о другом, и Кендыри слушал, не перебивая, почтительно, как будто в самом деле рассуждения старика представлялись ему мудрыми и важными.
– Что думали те, - говорил Бобо-Калон, - кто, одержимый заразою беспокойства, приходил к нам, чтобы завоевать наши земли? Они приходили и уходили: наши горы, ветры, снега и реки, наше острое солнце были сильнее их. Они строили крепости, брали у нас рабов, грабили наши селения, которые были близко от их крепостей, делали нам худое. Так поступали предки Азиз-хона и эмирская власть, а еще раньше - те, поклонившиеся огню, а до них - уйгуры. У них было оружие - у нас его не было. Мы говорили, что мы покоряемся им. Мы отдавали им кое-что от нашей бедности, - дьявол с ними, пусть отдавали, как маленькое наказание за наши грехи, их тоже присылал к нам бог. Но у себя, в своих домах, в своих ущельях, у своих рек, до которых им не добраться, мы жили, как прежде, - разве могли они хоть что-нибудь изменить в Установленном? Зараза их беспокойства не трогала нас! Согласен ли ты со мною?
– Говори, Бобо-Калон, я слушаю...
– глядя на головку полузакрывшей глаза змеи, произнес Кендыри.
– Ты сам знаешь, как это было: придет к нам человек от их власти, - дай ему десять баранов, дай несколько коров, корми его, принимай, прикладывай к сердцу обе ладони, говори ласковые слова, улыбайся заодно с ним, проводи с поклонами до поворота тропы. А потом плюнь на землю, вымой руки в чистой воде, проси пира помолиться за тебя, раздели убыток на всех по закону нашему и забудь пришельца. Целый год пройдет, пока он явится снова, ломая себе ноги на наших тропинках.
Хорошо! Но вот пришел к нам этот Шо-Пир - и не взял себе ничего. Я подумал: дурак, наверное, и смеялся. Но смех начал сохнуть на моих губах, когда он остался жить здесь, и я увидел другое - очень страшное, чего и до сих пор не хотят видеть многие. Он остался жить здесь, и ему для себя ничего не было нужно. Но началось то, чего не было за тысячи лет. В нашу страну, сквозь горы, сквозь воду рек, сквозь ветры и облака, стало пробираться беспокойство. Как болезнь, он начало трогать наших людей. Я поразился, когда увидел у нас первого человека, охваченного им, ничтожного человека и презренного - это был Бахтиор, кто запоминал тогда его имя? Мы смеялись над ним, когда он стал повторять глупые речи Шо-Пира. Мы думали: он накурился опиума, проспится! Но Шо-Пир не ушел, остался жить среди нас. А Бахтиор не проспался. С того самого дня он стал сумасшедшим...