Негерой
Шрифт:
– Не совсем. Земля дрожит сама по себе. Это может случиться в любой момент.
– А где такое случалось? В Файенруте точно такого не было.
– В горах. Заснул, помню, рядом с котелком, а потом как тряхнуло. – Он показал ей затылок. – Потрогай, – сказал он и остановился. Она потрогала, провела рукой, погладила мягко. Затылок был в ожогах. – Представь себе что снится, когда внезапно на тебя выливается котёл с супом.
– И что же? Расскажи.
– Мне снился довольно специфичный сон, – начал Дирхари и потёр ожог на затылке, – как-будто нечто потустороннее намекало мне своими метафорами. Я видел страшную грозу, лил сильный дождь, молнии обрушивались на одинокие деревья, и они загорались, превращаясь в женские образы. Мои ноги вели меня мимо этих полыхающих дев куда-то туда, куда я знал что приду, но того совсем не хотел. Ноги вели, не спрашивали, не реагировали на попытки вырваться из этого кошмара. Я посмотрел вниз и увидел ребёнка, мирно лежащего у меня на руках. Мне пришло тогда в голову, что единственное
– Бедненький. Как печально, – грустно прошептала Штэлла. – И что было дальше?
– Где дальше? В горах? – спросил Дирхари, когда они проходили мимо трёх головорезов, сидящих у костра. От тех разило мочой и хмельным пойлом, одежда их была разодрана. Синяки под глазами, сломанная набухшая челюсть, надувшаяся синяя щека и растерянные глаза указывали на недавнюю стычку. Те направили на парочку свои холодные взоры.
– Ну да. Что было после того, как тебя обожгло? Землетрясение продолжалось?
– Закончилось, но началась потасовка. Я подумал, что это кто-то решил мне отомстить…
Вдруг в голове Дирхари начало сильно колоть, в области глаза, жечь невыносимо, словно кипяток льют в пустую глазницу, и он проникает прямо в мозг. Он присел на колени, бросил Штэллу на траву, она пискнула от боли, Дирхари замертво рухнул лицом в траву. Штэлла испуганно поволокла его к высокой стене Файенрута и припёрла к ней бездыханное тело. Приложила пальцы к ноздрям – дыхания не было. Она всплакнула, отцепила мешок от неподвижной куклы. Склонилась над ним и зарыдала, упёрлась в его грудь…
– Тебе помочь, дамочка? – отвлёк её голос позади. Она обернулась, и над ней стоял высокий хитролицый мужик, двое других топали сзади о чём-то ругаясь.
– Нет, спасибо, – ответила Штэлла и вытерла слёзы.
– Вынужден настаивать, – улыбчиво молвил мужик и пнул ногой тело Дирхари. – Держите её! – приказал он дружкам. Они схватили Штэллу, каждый за одну руку. Она попыталась кричать, но голоса не было, а тихий писклявый хрип только рассмешил головорезов. – Знаешь, что нужно каждому мужчине? – спросил он, играючи. – Попробовать при возможности всех девок, что попадутся на пути его члена. – Он спустил с неё юбку, сорвал белые трусики, занюхал их в полные лёгкие и бросил дружку. Тот также занюхал и передал следующему. – А если девка сопротивляется, я засовываю ей рукоять своего кинжала в задницу. – Он достал кинжал, взял в ладонь лезвие и поднёс к её ногам чёрную толстую рукоять, медленно провёл по её гладкому бедру. Штэлла задрожала, представляя у себя в заднице посторонний предмет. “Только не в задницу”, – подумала она. – У тебя есть выбор детка. Или рукоять в задницу, или мы тебя по очереди, но не в задницу. Третьего не дано!
– Только не в задницу! – завопила она сорванным дребезжащим голосом.
Никого вокруг не было, и головорез снял штаны, припёр Штэллу к стене и вставил ей. Она снова закричала, не от боли, стыда и позора, а от столь резких перемен, когда после блаженства окунают в ванну с дерьмом, когда кардинальная смена обстановки ведёт к худшему, опуская на самое дно. Сифуга, триппер, сифилис и крупные кусючие мандовоши – самые опасные недруги женского организма. Самое глубочайшее дно из всех возможных.
Дружки трогали её за грудь и совали свои грязные твёрдые пальцы ей в рот. Насмехались и кидали пошлые фразочки: “Надеюсь, эти зубки не прокусят член?”, “Как думаете, сосок по вкусу напоминает жареную вишню?”, “Почему эта сучка не хочет в зад? Наверное, красавицы там не моют”, “Эта сучка не хочет в зад потому что у красавиц нет этой дырки. Принцессы же за большим не ходят, только писают, и то сладким пивом”, “Да, помню мне красавица в рот нацедила, точно пиво”, “Фу, твою мать! Ещё скажи, что ты чужим членом баловался, и я с тобой за одну тёлку больше не сяду”, “Миленькая, у тебя такая приторная дырочка. Думаю, я не хочу отдавать тебя дружкам. Ты станешь только моей!”, “Поцелуй нас в жопу, приторная дырочка достанется всем!”
– Хорошо! – обозлился насильник. – Налетайте. Я слово сдержал, а вы не давали. Так что пробуйте совать ей в зад. Если сильно тугой, смочите друг другу члены своими трахнутыми ртами, сраные вы обезьяны!
– Нет! – пропищала
Штэлла. Но её не услышали. Развернули, разорвали на ней всю одежду, откинули тряпки в сторону, поставили на колени и припёрли щекой к холодной стене. Больно заломили руки за спину и несколько раз шлёпнули по ягодице, аж до пекучей красноты.– Да, сука, да! – крикнул один из головорезов, плюнул на палец и засунул его в задний проход. Ужасная боль пронзила Штэллу. Она никогда подобного не испытывала, и могла бы сейчас радоваться одиноким посиделкам в таверне и слушать: “Дорогая, позволь угостить тебя пьянящим ароматом бархатного вина, а потом я укутаю твоё идеальное тело мягким одеялком из фиолетовых роз, и мы будем пронизаны нежностью друг к другу целую ночь”, “Малышка, меня зовут Рубилони, я герой Солнца и страж Файенрута. Приглашаю на танец любви. Буду самым верным на свете. По крайней мере, сегодня”, “Мадама, у тебя хорошенькая грудь, и я вот подумал, я тоже ничего, и ещё я имею монеты, мне они легко даются как заработок… Понял, я пошёл”, “Что пьёшь, красивая? Давай, следующая за мой счёт?”, “Детка-красотуля, ходем отседаго. У меня здеся хата есть, пойла навалом, стоит у меня долго”, “Изысканное существо страны грёз, пойдём прогуляемся по вечернему Файенруту. В парке цветёт голубая лилия, и когда лунный свет пронизывает её лепестки, она блестит. Но не так блестит, как нежность твоих глаз, а куда тусклее”. И таких комплиментов ей было мало. Штэлла хотела приключений на свою попу. Но не обдумала она, что попа не безгранична, и приключения могут оказаться куда проникновеннее по своей сути, чем попа того вынесет. И она готова уже на что угодно, лишь бы этот гад вытащил из её зада свой упругий палец, и она снова оказалась в своём уютном домике с запахами ванили, выжимками из ягод и пряными маслами. И гад вытащил палец, понюхал его и облизал. Ему что-то не понравилось, он стукнул её кулаком в ухо и захохотал. Писк в голове заглушил мерзкий смех, Штэлла расслабилась и начала медленно сползать на землю, шурша своей гладкой румяной щекой по шероховатой холодной стене.
– Ты что наделал, козлище?! – разгневался головорез, ожидающий очереди, и пихнул товарища в плечо.
– Не люблю, когда брыкаются. Пустя полёжает, угомонится. У ней попка такая мягенькая, тугенькая, что от этой отвратительной мягкости мне схочалось ей всадить с кулака. Но не в ухо, в твёрдый затылок. Просто кулак соскользнул. И попал в, мать его, мягенькое отвратительное ухо. Фу! Нельзя быть такой мягкой. Нужно иметь меру. Представь-ка, чтоба все такое мягкое тельчице имели. Мамки тогды от родов посканчивались бы к херцам. У мамок всё там твёрдое.
– Придурошная ты падла, Стэйнрок. Во-первых, мамки не через жопу рожают. Хотя в твоём случае всё возможно. Во-вторых, соблюдай очередь! Вдруг ты её навсегда угомонил? Я труп трахать не стану, – он злобно зарычал. – Если она издохла, я тебя трахну!
– А я говорил, что вам пора уже друг друга оприходовать, – насмешливо заметил удовлетворённый насильник. – А ты, Стэйнрок, точно падла законченная. Откуда ты знаешь какое там у мамок? Ты разве свою мамку тарабанил?
– А ты развя нет? Все мамок тарабанят, чтоба научиться. Да и ты мою мамку видал? Кто с ней лёжать-то станет, окромя меня? Теперя ты станешь, я ей отрекомендую. И ты тожа, штоба не выёрживался больше на меня за битьё мягкой бабы.
– Тогда иди вона мамку трахай, а девка наша!
Бряцание доспехов прервало бурную дискуссию. “Ссынь!” – выбрался меч из ножен. Рубилони стоял на фоне голубого ореола Луны, над ним нависали несколько крупных звёзд, и одна огромная прямо над макушкой, как светло-синяя корона. Ветерок развевал его красные волосы, казавшиеся в темноте бордовыми, как запёкшаяся кровь.
– А ну пустили деву! – гордо воскликнул Рубилони.
– Ты кто таков, железяка?! – сказал удовлетворённый насильник, встал с корточек и снял топорик с пояса. Не признал в потёмках золотой доспех. Двое других изъяли мечи из своих тряпичных чехлов.
– Рубилони я – герой Солнца! Приказываю вам бросить оружие и мирно сдаться! – Он надел шлем, опустил забрало, крутанул мечом. Острейшее лезвие завизжало, рассекая воздух, когда он крутанул ещё раз.
– А что такой смелый-то, в одиночку на трёх замахиваться? – спросил головорез, присмотрелся, одумался и попятился назад, осознавая, что это действительно герой Солнца.
Рубилони поднял с земли камешек и метнул в морду насильника, попал в глаз, спровоцировав агрессию, которой и добивался. Насильник бросился первый в безумном пьяном угаре, проигнорировав свой потухший от камня зрительный орган. Рубилони с лёгкостью увернулся от топора, взмахнул мечом и снял скальп с нападающего – волосатая шапка слетела с темечка и ляпнулась на землю. Герой отбил металлической перчаткой тупое лезвие меча Стэйнрока, рубанул и отсёк ему руку по самое плечо. Меч упал первым, за ним рука. Толчок ногой в пах усадил на колени третьего бойца. Рубилони откинул голову назад и мощным рывком, со сгибом колен, засандалил ему забралом шлема, раздробив гнусную харю головореза в кашу. В овсяную кашу с клубникой. Скорее, даже, в клубнику с овсяной кашей, ибо лицо то на лицо было совсем уж не похоже. Кровавое месиво улыбнулось и брякнулось на пол, повалив за собой мёртвое тело. Безрукий орал и дрыгался на земле как дева, отползающая от насильников. Насильник без скальпа зрел в небо холодными глазами, пытаясь договориться с мучительными прикосновениями приближающейся смерти.