Не хлебом единым
Шрифт:
Игорь Изборцев
НЕ ХЛЕБОМ ЕДИНЫМ
повести
Содержание
От автора
Тёмная вода
Исповедую тебе…
Не хлебом единым
От автора
Мы не перестаем думать и говорить о жизни, и сколь велико число племен, народов, сколь велико число людей, столь разнообразны мнения о ней, о том, как следует ее проводить, и каким образом завершать. Душа каждого человека, которая по природе — суть христианка, ищет свой путь к Богу. Это неизбежно для каждого, таков закон жизни и не важно, кем считает себя человек — атеистом, или христианином. Другое дело, как найти верную дорогу среди множества путей и троп? От этого зависит какова будет участь души в вечности. Для
Некогда преподобный Иоанн, игумен Синайской горы, увидел духовным взором небошественное восхождение христианской души на пути вечного спасения. Вначале этой небесной лествицы — отречение от земного, а на ее вершине — Бог любви. Каждая ступень — это новое духовное совершенство, это преодоление своего падшего естества, это достижение меры возраста Христова… Тому, кто ищет себе спасения не миновать этой лествицы, потому что она — единственная дорога к небу, все остальные ведут вниз, во ад. Можно мнить, что нашел какую-то другую, можно воображать даже, что поднимаешься и достигаешь каких-то рубежей, но все равно неизбежно будешь спускаться вниз. Обнаружит эту ошибку лишь смерть, которая, по словам святителя Игнатия Брянчанинова, есть великое таинство рождения человека из земной, временной жизни в жизнь вечную…
Героев этой книги тоже можно рассматривать относительно этой лествицы к небу. Кто-то, как, например, Сергей из повести “Темная вода”, лишь в последний момент осознает реальность этого пути, хотя слышит о нем прежде многократно. Он делает всего лишь маленький шаг, едва заметный, прежде чем предает себя в руки Судии и теперь для него все зависит от милости Божией. Алексей, герой второй повести, продвигается чуть далее, и спасительные Таинства Церкви, к которым он успел приобщиться, ее молитвы, делают его возможную загробную участь более обнадеживающей… Герои третьей повести — это люди иных горизонтов. Собственно вся их жизнь — это борьба, это служение Богу и ближнему, это победа жизни над смертью. И, вкусив смерть, они продолжают жить, как и обещано Богом, у Которого нет мертвых, но все живы. “Не смерть причиняет скорбь, нечистая совесть, — говорит святитель Иоанн Златоуст. — Поэтому перестань грешить — и смерть станет для тебя желанной”.
Герои этой книги проходят испытание смертью, и как они его выдерживают – судить читателю…
“Христианин, ты воин, — учит святитель Иоанн Златоуст, — и непрестанно стоишь в строю, а воин, который боится смерти, не сделает ничего доблестного”.
ТЁмная вода
Многократно дух бросал его и в огонь
и в воду, чтобы погубить его (Мк. 9, 22).
И Господь показал ему дерево,
и он бросил его в воду,
и вода сделалась сладкою.(Исх. 15, 25).
— А из нашего окна Площадь Красная видна. А из вашего окошка только улица немножко... А из твоего, Сережа, окошка что видно?
Сережа на мгновение морщит маленький лобик и тут же отвечает:
— Из нашего видно цирку...
Сереже три года, и он в гостях у родственников в Ленинграде. Его собеседники немного постарше. Двоюродный брат Денис, солидный карапуз пяти лет, хмурится и безапелляционно заявляет:
— А вот и врешь, нет в вашем Пскове никакого цирка, и трамвая
нет, и метро.— Есть. Есть. Я видел, — обижается Сережа, — это ты врешь!
— А вот я тебе сейчас покажу, кто врет, — грозно надвигается Денис и отвешивает Сереже звонкий подзатыльник.
— Баба! Баба! — кричит малыш и со слезами бежит искать защиты и правды. Наконец, уткнувшись в теплые бабулины колени, лепечет про свои великие обиды. А Денис, испугавшись возмездия и враз растеряв всю свою пятигодовалую солидность, прячется под кровать...
Все разъясняется. Бабуля, поглаживая стриженый, вытянутый яйцом затылок внука, с улыбкой подтверждает:
— Да правду сущую Сереженька сказал, у нас из нашего нового дома из всех окон церкву видать. Закрыта она, правда, однако все равно церква: я маленькая была, помню, она действовала еще...
Это был 196... год — последний год Сережиного безоблачного детства. И эта поездка в Ленинград, с зоопарком, прогулкой по Летнему саду, с вкусным мороженым на палочке, стала для него последней. Бабуля умерла в следующем году, и вместе с ней умерла и часть его, Сережиной, жизни (безспорно — лучшая!). В дни похорон Сережи не было дома, — его отправили к каким-то чужим людям, — поэтому бабуля для него как бы просто исчезла. “Уехала в деревню”, — сказал ему кто-то из родственников. Сереже запала именно эта мысль, и еще долго он просил свозить его к бабушке в деревню. И даже когда нетрезвый отец грубо отрезал: “Отстань, в могиле твоя бабуся, в земле зарыта”, — Сережа не верил и, плача, просил о прежнем.
Так он осиротел. Осталась их новая квартира на четвертом этаже, и, конечно же, мама и папа. Но еще в бытность бабули он выпал из сферы их жизненных интересов. Они делили свое свободное от работы время между безконечными хождениями в винные магазины и посиделками на кухне, скандалами и выяснениями отношений, ревностью и взаимными упреками. Были еще долгие размышления, где занять до зарплаты и как потом отдать, чтобы и себя не обделить... При бабуле, кое-как сдерживаемое ее строгим, все это проистекало в некой полускрытой форме и не столь бросалось в глаза, но с ее смертью в одночасье все переменилось в худшую сторону...
Если бы это были не шестидесятые-семидесятые, а девяностые, их жизнь завершилась бы скоро: лишились бы последнего имущества, квартиры и сгинули бы где-нибудь в подвалах и на помойках. Но в ту пору государство еще следило за порядком и нравственным обликом своих членов. Каждый ржавый винтик своевременно очищался от коррозии, смазывался и пускался опять в дело. Он, конечно же, по большому счету оставался негодным (ибо, кто их умел ремонтировать — эти ржавые болты, гайки и винтики?), поэтому та часть механизма, где он использовался, скрипела и постоянно ломалась... Но все-таки им не пренебрегали до такой степени, чтобы просто кинуть в грязь на дорогу...
Вот тогда-то и началась “настоящая” Сережина жизнь, к которой он постепенно привык и стал считать ее единственно нормальной. О себе он быстро привык заботиться сам: ел, что находил в доме, одевался в то, что было, не считаясь с модой и даже временами года.
Рос он тихим и молчаливым, всегда готовым опустить глаза и вжать голову в плечи, когда тяжелая отцовская рука вдруг на лету найдет его затылок. Он отдыхал, когда отец на время исчезал в недрах ЛТП. Но был этот отдых весьма относительным, потому как их квартиру и в отсутствие отца все равно заполняли одни и те же люди, с одинаковыми пьяными лицами, интересами и разговорами.
Вскоре отец пошел по первому сроку за тунеядство, затем — по второму за кражу. Теперь в семье он появлялся эпизодически, но нелегкая приносила других, претендовавших на его место в доме. Тогда мама говорила Сереже: “Это теперь твой папа”. Сережа молчал, опустив долу глаза. Мама стучала ему пальцем по лбу и смеялась: “Глупенький ты у нас, Серега, и в кого — не знаю”.
Учился он плохо, но учителя, быстро уяснив семейную обстановку, и не требовали с него лишнего. Тянули, как могли (он ни разу не остался на второй год), и более потому, что он не был хулиганом, как многие его сверстники из подобных семей, но всегда оставался тихим и замкнутым. Он пребывал как бы в некой прострации, и его можно было посадить в угол и позабыть на несколько часов, а потом дать ему команду, и он покорно отправлялся домой...