Чтение онлайн

Таким образом, Бонапарт вернулся во Францию, где его ждала уже новая роль – культурного героя. Ему снова повезло ускользнуть от Нельсона. Генерал так быстро ехал с южного побережья Франции в столицу, что умудрился прибыть в Париж до того, как члены Директории узнали, что он вернулся во Францию (16 октября 1799). Его возвращение было встречено с большим энтузиазмом, что подтвердило его мнение, которое сформировалось у него во время революции, о французах вообще и о парижанах в частности. Он считал их ветреными, легкомысленными людьми с короткой памятью, которых легко отвлечь от серьезных бед и невзгод каким-то мимолетным волнующим впечатлением. Бонапарт обнаружил, что его поспешное бегство забыто, а успехи, наоборот, помнят, и теперь на него смотрят как на l’homme providentiel – человека, ниспосланного самим провидением, который защитит Францию от сумасбродства Директории.

Эти так называемые сумасбродства были скорее экономическими, а не военными, так как еще до возвращения Бонапарта во Францию генералы, в основном Мишель Ней, Андре Массена и Гийом Брюн, стабилизировали ситуацию на границах Франции. Но инфляция росла совершенно бесконтрольно. Бумажные денежные знаки, изначально котировавшиеся на уровне 50 франков к одному золотому франку, упали до 100 тысяч к одному, что привело к обнищанию населения. Этот факт и новый закон о всеобщей воинской повинности превратил всех пятерых членов Директории, и в частности Барраса, в объекты всеобщей ненависти. Начались перебои с продовольствием, посыпались общие обвинения в коррупции. Один из членов Директории, аббат Жозеф Сийес (1748–1836),

старый революционер, который в свое время приложил руку к падению Дантона и Робеспьера, решил заработать себе популярность, предав своих коллег. Он расположил в пользу своего плана Шарля Мориса Талейрана (1754–1848), который отвечал за внешнюю политику государства, и Жозефа Фуше (1759–1820) – министра полиции, они втроем выбрали Бонапарта в качестве самого подходящего «меча», который сможет возглавить силовую сторону дела. Даже с точки зрения низких стандартов революционных переворотов, заговор 18 брюмера (9 ноября 1799) был делом нечистым: все действующие лица были готовы предать друг друга, и никто из них не собирался выполнять взятых на себя обязательств и данных клятв. Если Бонапарт стал правителем вероломным и лживым, не стоит забывать, что он появился на арене из того политического окружения, где слово чести не значило ничего, ибо честь как понятие не существовала, а убийство было обычным делом. Заговору предшествовал декрет, согласно которому Бонапарт становился командующим войск всего Парижского округа, включая личную охрану членов Директории. После этого все члены Директории, включая Барраса, наставника и покровителя Бонапарта, а также Совет старейшин и марионеточный сенат, депутаты и псевдодемократическое правительство стали легкой добычей. Единственная достойная упоминания сцена – появление Бонапарта, при полном параде, в сопровождении двух гренадеров (остальной эскорт остался под стенами Сен-Клу) в зале заседаний Совета пятисот. Его встретили криками: «Вне закона! Убить его!» Гренадеров избили, а Бонапарта «трясли, как крысу» – это единственный случай в жизни Наполеона, когда на него буквально подняли руку. В этот момент солдаты ворвались в зал и вывели Бонапарта, у которого все лицо было в крови. Наполеон извлек максимум пользы из этого непредвиденного инцидента: «Там, в Совете, есть люди, вооруженные ножами, которые находятся на содержании у англичан». Все члены Законодательного собрания были взяты под арест, был издан указ о необходимости подготовки новой конституции.

Эта новая конституция была обнародована 13 декабря 1799 года; вслед за плебисцитом, она распустила Директорию и сопутствовавшие ей советы представителей, а также учредила институт консульства на манер древнего Рима. Первым консулом был назначен Бонапарт, другими стали Сийес и череда незначительных политических фигур. Были учреждены также различные органы управления: Государственный совет (Conseil d’'etat), Трибунат (le Tribunat), Законодательный корпус (Corps l'egislatif), Охранительный сенат (le S'enat conservateur), которые были призваны обеспечивать представительский фасад. Но фактически на свет появилась обыкновенная военная диктатура одного человека. Электорат был меньше, чем тот, который создал третье сословие или нижнюю палату при старом режиме, ограничений для исполнительной власти стало гораздо меньше – практически же их не было вовсе. Исполнительную власть олицетворял собой первый консул – до степени, неизвестной со времен Людовика XIV, который заявлял: «Государство – это я». Фактически новый первый консул был гораздо могущественнее, чем Людовик XIV, поскольку он непосредственно командовал вооруженными силами страны, которая теперь была организована как военное государство. Все старые легальные рычаги влияния на помазанника Божьего: церковь, аристократия с ее ресурсами, суды, города с их хартиями, университеты с их привилегиями, гильдии с их иммунитетом – все это смела революция, оставив Францию пустым официальным бланком, на котором Бонапарт мог оставить свою печать, оттиск непреодолимой силы своей личности. После этого государственного переворота Бонапарт без труда присвоил себе титул пожизненного консула (4 августа 1802 г.), а вслед за этим – титул императора (18 мая 1804 г.).

Но вначале ему нужно было оправдать безграничную власть личной военной победой во главе армии. И элита, и народ возвысили героя на белом коне, чтобы он установил порядок после многих лет революционных потрясений и смуты. Но теперь он должен был разбить врагов страны. В отсутствие Бонапарта австрийцы снова заняли большую часть северной Италии, сведя к нулю все победы его прежней кампании и нарушив Кампо-Формийский мирный договор. Так что теперь Италия стала для него привычным полем боя. В начале 1800 года он занимался реорганизацией армии, потом лично возглавил пятидесятитысячную армию, устроив в качестве прелюдии к предстоящей кампании проход по перевалу Большой Сент-Бернар в то время года (конец мая), когда в горах было все еще холодно, и перевал был покрыт глубоким снегом. Этот поход запечатлен в одной из лучших картин Жака-Луи Давида, на которой Наполеон изображен в виде всадника, подгоняющего свои войска среди горных снегов. На самом деле он поднимался в Альпы на понуром муле, которого неустанно осыпал бранью и хлестал, потому что тот постоянно соскальзывал и спотыкался на льду. Но Бонапарт действительно провел своих людей через горы целыми и невредимыми, хотя они и потеряли на перевале большую часть тяжелого вооружения. «Мы поразили австрийцев, как гром среди ясного неба!» – торжествовал Бонапарт.

Вторая итальянская кампания была рискованным предприятием, несколько раз Бонапарт был близок к провалу. Кульминационное сражение при Маренго (14 июня 1800 г.), где в артиллерии Бонапарта было совсем мало орудий и всего 24 тысячи солдат против сильно превосходящих сил австрийской армии, чуть не закончилось поражением. Его спас его любимчик, генерал Дезе, который позволил Бонапарту провести неожиданную контратаку после четырнадцати часов изнурительных боев. Именно эта атака повергла австрийцев в паническое бегство – они потеряли 14 тысяч человек. Дезе погиб в момент триумфа. Это вызвало у Бонапарта редкое для него чувство благодарности. Битва у Маренго преподносится как одна из самых эффектных побед Бонапарта, однако на самом деле исход боя был неясен, и чаша весов могла склониться в любую сторону. Это сражение не закончило всю войну, которая тянулась все лето и осень, пока другая французская армия не уничтожила основные силы австрийцев при Гогенлиндене (3 декабря), оставив Вену совершенно без защиты. Люневильский мирный договор был подписан в феврале 1801 года. Австрия была вынуждена признать всевозможных сателлитов Франции в Голландии, Германии и Италии, а Франция закрепила свои восточные границы по берегу Рейна. Бонапарт не остановился на этом мирном договоре, и за ним скоро последовал Амьенский мирный договор с англичанами. Наградой Бонапарту стал титул пожизненного консула.

Пока же Бонапарт отмежевался от своего революционного прошлого актом державности, который на много лет пережил его самого. Он не только не верил в бога, но и активно недолюбливал клерикалов, кроме своего очень полезного корсиканского дядюшки, кардинала Феша. Но он понимал, что большинство французов – католики, и останутся таковыми. С его точки зрения, было бессмысленно преследовать французскую церковь и объявлять ее вне закона. Такое преследование стало бы причиной беспорядков и волнений в католической Франции, особенно в юго-западной ее части, Бретани и Эльзас-Лотарингии. Кроме того, Бонапарт понимал, что священники – прекрасные учителя, по крайней мере в начальной школе, они внушают своим юным ученикам основы морали, уважение к законной власти. Более того, налаживая отношения с церковью, Бонапарт готовил пути к примирению со старыми землевладельцами и аристократами, которых во время революции отправляли в ссылку; он хотел вернуть их назад, но при условии лояльности к его правлению. В 1800 году

перед Бонапартом как перед первым правителем Европы, открывались безграничные перспективы. Но для их реализации нужна была Франция, объединенная под его властью, объединенная настолько, насколько он мог этого добиться.

Таким образом, в 1801–1802 годах он вел переговоры, обсуждал условия и наконец заключил конкордат – договор с папой Пием VII. Данный договор отменил законы, принятые в 1790-х годах, во время революции, и признал католицизм религией «большинства французов». В некоторых отношениях он повторял более ранний конкордат папы Льва X и Франциска I (1516), согласно которому французское правительство контролировало назначение высших церковных чинов и денежное довольствие низших. Этот договор, который действовал до 1905 года, когда он был отменен из-за резких антиклерикальных выступлений, ставших реакцией на так называемое «дело Дрейфуса» [16] , можно считать самым долговременным гражданским достижением Бонапарта в законодательной области. В договор было включено соглашение об установлении официальных отношений между Францией и папским престолом; таким образом, папа Пий VII мог одобрить принятие Бонапартом короны и присутствовать на самой церемонии коронации.

Собственно вступление Бонапарта на престол, которое совершенно очевидно должно было вскоре произойти, ускорило так называемое покушение Пишегрю – Кадудаля – заговор, который был раскрыт в ноябре 1803 года. В заговоре участвовали генерал Виктор Моро (герой войны, победивший в битве при Гогенлиндене), британская разведка и Жорж Кадудаль (предводитель восстания шуанов – ярых роялистов в Бретани). Целью заговора было убить Бонапарта и поставить на его место другого консула. С заговорщиками жестоко расправились, и во время последовавшего судебного процесса Бонапарт приказал похитить в Германии, судить и приговорить к смерти молодого герцога Энгиенского, одного из младших отпрысков королевской семьи. Герцог, вероятнее всего, не был связан с заговорщиками и был совершено безвреден. Его смерть должна была внушить ужас более опасным изгнанникам. Именно теперь отовсюду стали поступать многочисленные предложения – несомненно, по распоряжению самого Бонапарта, что первого консула необходимо провозгласить императором на том основании, что наследная власть укрепит и сохранит режим, и покушения на Бонапарта потеряют всякий смысл. Четвертого мая сенат вынес и одобрил резолюцию присвоить Бонапарту наследственный титул «императора французов», именуя его Наполеоном I. 14 мая была опубликована новая конституция, и 6 ноября она была утверждена плебисцитом: 3 571 329 голосов «за», и 2 570 – «против». (Бонапарт был первым диктатором, который фальсифицировал результаты голосования.) По закону Бонапарт должен был сам назначить наследника, в случае необходимости – даже приемного сына. Церемония коронации проводилась 2 декабря 1804 года в Нотр-Дам. Декор собора был выдержан в золотых тонах [17] . На церемонии присутствовал папа римский; его заставили четыре часа попусту ждать в холодном соборе, а потом и вовсе лишили его традиционной роли в церемонии коронации: Бонапарт лично взял обе короны с алтаря и одну надел себе на голову, а другую возложил на голову Жозефины. Некоторое время велись споры, был ли этот жест спонтанным или отрепетированным, был ли он заранее оговорен с понтификом. Церемонию омрачили скандалы между Жозефиной и сестрами Бонапарта, которые ненавидели невестку и отказывались нести за ней шлейф. Императрица расплакалась, когда супруг надел ей на голову корону, и позже жаловалась на то, какое это было мучение, не снимая ее, вытерпеть бесконечные торжества по поводу коронации. Как теперь видно, принятие императорской короны ничего не меняло: оно не привело ни к примирению между установившимся режимом и изгнанниками-роялистами, ни к признанию законности правления Наполеона королевскими дворами Европы; другое дело – мирные договоры, заключенные после победы в бою, где побежденный по праву признает верховенство победителя. Став императором, Бонапарт утратил симпатии большинства либералов Европы. Но, с другой стороны, благодаря титулу возросла его власть в армии, особенно среди рядового состава. Титул стал краеугольным камнем в создании множества сателлитов – королевств, княжеств и герцогств, всевозможных медалей, орденов, всяческих протоколов и привилегий, которые новый император произвольно даровал, и которых зачастую так же произвольно лишал. Но за всем этим блеском, за всей этой мишурой он не был в большей безопасности, чем тогда, когда одержал последнюю победу.

Бонапарт прежде всего – военный, солдат, генерал, командующий армией и беспощадный истребитель военных мощностей противника. На протяжении всей карьеры его целью было быстро выдвинуться на позиции, где он мог навязать противнику крупное сражение, уничтожить силы противника, а затем оккупировать его столицу и диктовать условия заключения мирного договора. Так он и поступал, когда у него был выбор. В большой стратегии он был последовательным, и это приносило свои плоды. Это соответствовало его темпераменту, его характеру: он был агрессивен, дерзок, очень энергичен и нетерпелив. Ему всегда нужен был немедленный результат. Да, нетерпеливость была главной чертой его характера, она и помогала ему, и мешала. Как отмечал Веллингтон, который прекрасно понимал слабые и сильные стороны Бонапарта, Наполеону не хватало терпения вести оборонительные бои, и даже когда ему приходилось держать оборону, как, например, зимой 1813/14 года, он искал любую возможность, чтобы перейти в атаку и одержать победу решительным наступлением.

Таким образом, скорость была основой, сущностью действий Бонапарта. Он использовал скорость, чтобы сохранить максимальное неравенство между его собственными силами и силами противника, атакуя последнего до того, как тот успевал полностью подтянуть и развернуть войска, а также – с точки зрения тактики и стратегии, чтобы обеспечить эффект внезапности. Он двигал крупные армии по Европе быстрее, чем любой другой полководец. Это стало возможно в первую очередь благодаря его умению читать как крупномасштабные, так и мелкомасштабные карты и разрабатывать самые короткие и безопасные маршруты. Когда он изучал местность по карте, он как будто видел ее в действительности, в этом его воображение проявлялось особенно ярко. И, во-вторых, при помощи блестящих штабных офицеров он мог преобразовать все эти маршруты кампании в детальные приказы для всех родов войск с проворством и точностью, которая действительно потрясала воображение. В-третьих, Бонапарт привил всем своим командирам эту любовь к скорости и стремительности. Рядовые и впрямь научились двигаться быстро, спокойно воспринимали долгие марши, зная, что, когда предоставляется возможность, Бонапарт старается организовать поочередную перевозку войск на грузовых повозках. (Во время Ста дней он перебросил свои войска в Париж таким образом, что солдатам вообще не пришлось идти пешком.)

Бонапарт и сам являл пример скорости. Часто видели, как он подстегивал не только собственную лошадь, но и лошадь своего адъютанта, скачущего рядом. Он загонял невероятное количество лошадей. В погоне за скоростью сотни тысяч лошадей пали, загнанные до изнеможения. В наполеоновских войнах были убиты миллионы лошадей, и самой сложной проблемой, связанной с военными поставками, стала именно проблема замены лошадей. За одно десятилетие, с 1805 по 1815 год, поголовье лошадей во Франции стабильно сокращалось, чем и объясняется значительное ослабление французской кавалерии.