Мой Кент
Шрифт:
– Разбилась что ли?
– насторожился я.
– Если бы.
– Она покачала головой, словно осуждая покойницу за то что та не посоветовалась с ней, как лучше помереть.
– Трос оборвался, да лифт-то не разбился, а вроде бы как на подушку шмякнулся, она и померла от страха. Вышла, называется с собачкой погулять, сунулась в лифт, а трос возьми да и оборвись, ни царапин, ни ссадин, ни ушибов, со страху померла, сердце не выдержало пока летела с шестого этажа, царствие ей небесное, вечный покой.
Хорошая была женщина, не старая еще - шестьдесят лет всего было незамужняя, одна жила, собачку держала, пуделя карликового, сама работала в театре бухгалтером, работники из театра
Я ее уже почти не слышал.
Выносной лифт, остановленный надолго на первом этаже - идеальное место для вооруженной засады! Все пять подъездов под прицелом и выход так же в парадную дверь на улицу...
Теперь все встало на свои места, сориентироваться стало значительно проще, сориентироваться, чтобы самому не попасть под пули.
Старушка еще говорила что-то насчет легкой смерти, о том как плохо оказаться больной на руках у своих близких, как например в тридцать четвертой квартире женщина парализованная седьмой год лежит, с дочерью замужней живет, у которой детей двое и муж, вроде бы не пьяница, а нет-нет да и нажрется, все в одной комнате, а квартиру который год обещают...
Отдав остатки мороженого болтавшейся неподалеку дворняжке с большими грустными и доверчивыми глазами, пробормотав старушке невнятные извинения по поводу нехватки времени, я вышел на улицу и свернул к троллейбусной остановке.
Подходя к общежитию, я увидел такси Толика. Заметив меня, он вышел из машины и кивнул в сторону дворика, где мы с ним переписывались вчера. Там, так же как вчера, резвилась ребятня, лишенная возможности жить летом на даче или в деревне у бабушки, в тени канадских кленов покоилась пара колясок с младенцами, под присмотром молодых мам, лениво беседующих между собой.
Мы присели на скамейку, стоявшую на самом солнцепеке и Толик протянул мне почтовый конверт, слегка приоткрыв который, я увидел паспорт, военный билет, трудовую книжку и записку, написанную удивительно красивым каллиграфическим почерком. Не могу сказать, что это был почерк Шамана - он сам часто говорил еще в в детском доме об отсутствии у него собственного почерка.
Записка гласила:
"Вадик! Я даю тебе адрес в Питере, брось это дело и поезжай туда. Там у тебя будет комната в общежитии и нормальная работа. Предварительная договоренность есть. Эти люди оставят тебя в покое - я об этом позабочусь. О Мокрове не беспокойся - не тот человек Мак, чтобы попасть в заложники, тут что-то другое мне кажется он тебя элементарно подставляет. Собирай рюкзак, бери пару канистр бензина для Матильды и дуй в Питер. Даю слово, что все улажу".
Шаману можно верить. Такие специалисты как он ценятся очень высоко и попадают за решетку крайне редко, их берегут как зеницу ока. И не обязательно воры. Свою первую серьезную работу он сделал для женщины, у которой что-то было не в порядке со стажем в трудовой книжке и, соответственно, с оформлением пенсии.
А несчастные прогульщики с клеймом трех тузов в трудовой книжке? После долгих мытарств в поисках работы они готовы были отдать все за избавление от позорного, не всегда справедливо поставленного клейма. Но нужно отдать должное Шаману - он никогда не драл три шкуры с клиента.
Я жестами показал Толику, чтобы он дал мне записную книжку с ручкой и, немного подумав, написал: "Спасибо, Толян за все. Больше здесь не светись, не надо. Я перед тобой как всегда в долгу.
Передай привет и большущее спасибо Лехе-Шаману. Прощай, может когда-нибудь увидимся. Пожелай мне удачи, она мне вскоре очень-очень пригодится.
Еще раз спасибо, брат".Толик выхватил у меня записную книжку и ручку и торопливо начал писать: "Вадим, послушайся Шамана! Остановись, Юрка выкрутится, это не он заложник, а ты..."
...Я вернулся из Афгана полный радужных надежд на работу, на учебу в институте, на получение квартиры. Через неделю о надеждах я вспоминал с горькой иронией.
В автоколонне, куда я обратился по поводу работы, мне предложили рафик, стоявший у забора, на корпусе которого следовало бы сделать надпись несмываемой краской: "ОСТАВЬ НАДЕЖДУ ВСЯК ПОДХОДЯЩИЙ КО МНЕ". Механик стараясь не смотреть мне в лицо сказал:
– Вот, приводи ее в порядок и вперед.
До "вперед" было месяцев шесть изнурительной работы и столько же месячных зарплат на запчасти.
В райжилотделе, на просьбу выделить квартиру участнику войны в Афганистане прозвучала крылатая фраза: "Мы вас туда не посылали", и моя койка в комнате общежития для лимитчиков оказалась четвертой по счету.
Об институте не могло быть и речи.
К тому времени, когда появился Юрка, я уже серьезно приуныл.
Как он узнал, что я вернулся, для меня осталось загадкой - я не хотел встречаться с моими немногочисленными друзьями, пока основательно не устроюсь в этой жизни. С его появлением все изменилось как во сне. Через день я вселился в отдельную комнату в семейном общежитии, а под лестницей на первом этаже был сооружен большой металлический ящик, в котором стоял новенький мотоцикл - Матильда Ивановна. Место сторожа на стройке не было для меня заманчивым, но Юрка сказал, что пока я поработаю на больших людей, а там видно будет...
Я похлопал Толика по руке и, когда он поднял на меня умоляющие глаза, отрицательно покачал головой, поднялся со скамейки и, как вчера, попрощался с ним сжатым кулаком правой руки, поднятой к плечу.
4
Я лежал на теплом песке под лучами ласкового солнца лицом к морю. Слева от меня возвышалась невысокая темная скала. Над скалой как мне казалось, слишком низко висело небольшое светлое облачко.
Все мое существо было наполнено неизъяснимым блаженством и покоем.
Вдруг, боковым зрением я заметил, что облако начало медленно двигаться в мою сторону и через некоторое время зависло прямо надо мной. Я не спускал с него глаз, испытывая нарастающее беспокойство.
Внезапно из облака появилась огромная загорелая мужская рука, слегка поросшая рыжеватыми волосами. Кисть сжимала рукоять обоюдоострого кинжала с ослепительно сверкавшим на солнце клинком.
Рука с клинком опускалась на меня. Я едва успел откатиться в сторону, клинок по самую рукоять с шумом вонзился в песок и замер. Затем рука покрутила клинок, как бы убеждаясь, что это не моя плоть, и так же шумно и резко выдернула кинжал из песка.
Конец клинка завис над следом, оставленным моим телом словно принюхиваясь и поплыл по нему в мою сторону.
Вскочив с песка я обежал вокруг руки с кинжалом и отпрыгнул как можно дальше в сторону. Цепочка моих следов составила линию окружности радиусом метров шесть.
Рука с кинжалом плыла по кругу. На третьем витке она остановилась в месте, где я прыгнул в сторону. Через мгновенье она плыла по направлению ко мне, несколько увеличив скорость.
Я уже во всю прыть описывал вторую окружность гораздо большего радиуса эгоцентричную первой.
Но рука умнела не глазах и, проплыв всего две трети второй окружности, вновь остановилась в задумчивости. На этот раз время на размышление было короче, она уверенно, без колебаний направилась в мою сторону, совершенно не обращая никакого внимания на следы.