Мотылек
Шрифт:
Я махнула рукой, велев ему продолжать. Необходимо было знать, что Джаральд задумал сделать теперь.
— Бумаги у них имеются, по которым и графа обвинить можно. Но его светлость голыми руками не возьмёшь. В обряде он не участвовал, тому свидетелем сам архиепископ будет. Хозяин за ним и поехал. Шутка ли, под носом Его Высокопреосвященства такие непотребства творятся. Пусть своими глазами убедится, что в ордене происходит, ну а дальше уж инквизиторы решат, какие наказания богохульцам определить. Одно плохо, покровители эти сопротивляться начнут, люди не из простых, это точно. Вся надежда на его
Я кивнула, и правда чувствуя, что боль отступила немного.
— Попробуйте ещё поспать, я рядом. Как только хозяин вернётся, так сам вас и разбудит.
Я не уснула, но погрузилась в странное состояние между сном и бодрствованием, когда тело тяжёлое, веки наливаются свинцом, но не можешь отпустить себя и улететь в мир сновидений. Резь в области груди немного притупилась, но я старалась дышать медленно и неглубоко. Полагаю, так сказывались последствия употребления порошка. Помню, мачеха говорила, что отец умер от сердечного приступа.
Чувства постепенно возвращались ко мне. Ещё ощущалось небольшое онемение, но оно медленно растворялось в звуках, эмоциях, впечатлениях. Я гнала сейчас все мысли из головы, чтобы не думать и не вспоминать, сосредоточилась на одном ожидании и вся обратилась в слух.
Его шаги я узнала сразу. Тихие голоса раздались по ту сторону двери, а потом послышался чёткий приказ: «Готовь лошадей, уезжаем немедленно».
Джаральд вошёл в комнату, а я все ещё не открывала глаз. Боялась, что если увижу его, не совладаю с собой, а сердце просто разорвётся от нахлынувших эмоций. Кровать прогнулась под его весом, длинные пальцы нежно провели по щеке. Мои ресницы дрогнули, и я решилась посмотреть на отчима.
Господи, какой же у него был взгляд — способный напугать самого хладнокровного человека на свете! Каштановые волосы спутались, длинные пряди прилипли ко лбу, на щеке тонкая рана, как от лезвия кинжала, порезы на руках, на груди, на боку, от него пахло потом и кровью.
— Едешь домой, ангел, или желаешь в другой монастырь? — он спросил тихо, зло, но была ли эта злость направлена на меня или существовала отстраненно, сама по себе, независимо от его чувств? Я медленно кивнула, а он вдруг схватил меня за плечи, поднимая резко, и поцеловал с той же яростью, что светилась в его глазах, с ожесточением, без нежности, как будто пытался забыть, стереть что-то из памяти, пройти очищение с моей помощью.
Когда я уже задохнулась в плену его губ, он выпустил мой рот, впился поцелуем в шею, прихватывая кожу губами. Он касался моих плеч, рук, груди, прикусил зубами вырвавшийся из плена рубашки сосок, а когда я задрожала в его объятиях, разжал ладони и уронил меня на подушки. Отвернулся, склонил лицо на руки и сидел так несколько секунд молча. Я привстала, превозмогая боль в груди, прижалась щекой к широкому плечу, закрыла ладонью рану, рассёкшую его руку от запястья до локтя. Он поднял голову, глубоко вздохнул, негромко и уже спокойно повторил:
— Едем домой, Рози. Пора убираться отсюда.
В конюшне ждали осёдланные лошади. Граф посадил меня в своё седло, сам устроился позади и крепко прижал к себе одной рукой. Джим запрыгнул на свою лошадку и спросил:
— Как будем уезжать, по главной
дороге или через лес?— Через лес, — ответил Джаральд, — лучше, если нам не встретятся на пути одинокие и любопытные путники, которые смогут нас запомнить.
— Понял, хозяин.
Они тронули лошадей, а я прислонилась к груди графа, прикрыла глаза, когда Джаральд вдруг негромко спросил:
— Говорить можешь?
Покачала головой.
— Значит, не скоро отпустит, — резюмировал отчим. — Если планировали отрезать язык, то побеспокоились обезболить. Помнишь, как до постоялого двора добрались?
Промычала что-то, выражая отрицание. Я помнила все только с того времени, как очнулась утром от боли в груди, а происшествия с момента опаивания, будто подёрнулись тёмной мглой.
— Что помнишь? Как за ворота выходила?
Помотала головой.
— Как клеймо ставили?
Я кивнула.
— Одурманили на славу. Думаю, вы бы запомнили все произошедшее как страшный сон... в случае благополучного исхода, — негромко добавил он.
Благополучного исхода? По телу прошла дрожь. А вдруг Эмили не выжила после этого кошмара? Я повернула голову, обрисовала в воздухе руками женскую фигуру, пытаясь узнать про послушницу.
— Вторая девушка?
Я кивнула.
— Она в порядке, не волнуйся.
Я отвернулась, устремляя взгляд на видневшуюся неподалёку гору, а граф опять прижал к себе.
— Ты потеряла сознание от боли?
Я не сразу поняла, что он спрашивал о том, как меня клеймили. А сообразив, сделала рукой отрицательный жест.
— Тебе было больно там, у сарая?
Покачала головой почти незаметно. Вот сейчас я ощутила стыд. Спасительное безразличие полностью растворилось, и услужливая память воскресила мои воспоминания. Прикусила губу, опуская глаза вниз на его руки, сжимавшие поводья.
— Прекрасно, — коротко бросил граф, а потом пришпорил коня, пуская его в галоп.
Ехали практически без остановок, только меняли лошадей. Граф торопился поскорее достичь замка. Раз я снова задремала, пригревшись на груди Джаральда, и сквозь сон слышала, как они негромко переговариваются с Джимом. Их слова причудливо переплелись с моими грёзами, вызывая яркие и странные картинки. Камердинер выспрашивал у отчима подробности драки в часовне, а граф отвечал. Сейчас уже сложно сказать, что именно он рассказывал, но воспоминания от навеянного его словами сна сохранились в памяти очень отчётливо.
В полутемной часовне горели свечи. Посреди круглого пространства возвышался алтарь, а на нём лежала обнажённая девушка. В руках она сжимала зажжённые свечи. Кровь из пореза на тонком запястье крупными каплями стекала в ритуальную чашу.
Вокруг возвышения бесновались ряженые участники ритуала. Они подпрыгивали, крутились в диком танце и распевали странные гимны. У изголовья алтаря стоял человек в чёрных одеждах, но без креста. Он листал требник с чёрными и белыми страницами вперемешку и совершал крестное знамение наоборот. Внезапно он громко выкрикнул какие-то слова на латыни, поднимая руку с зажатым в ней гусиным огузком, и пляска вокруг прекратилась.