Москва в лесах
Шрифт:
В послевоенные годы Сталин вымел железной метлой из аппарата ЦК, Совмина, силовых ведомств, министерств почти всех евреев, в том числе моего отца. С тех пор их за редким исключением туда не допускали. В Совмине СССР долгое время работал одним из замов премьера Вениамин Дымшиц, отличившийся во время войны. Он был белой вороной в советском правительстве, настолько многочисленном, что оно никогда в полном составе не собиралось за одним столом. Нужды в этом не было, поскольку все предрешало другое правительство, называвшееся Политбюро ЦК КПСС. Там, в ЦК и МГК белых ворон можно было пересчитать на пальцах одной руки.
Но в строительном комплексе насчитывалось много евреев в среднем руководящем звене стройуправлений и трестов. Такая же картина просматривалась в архитектурных мастерских "Моспроекта".
При этом хочу подчеркнуть, ни Владимир Федорович Промыслов, женатый, кстати сказать, на еврейке, ни Виктор Васильевич Гришин не страдали антисемитизмом. Но над ними довлела Система, которая была сильнее их. Петру Первому приписывают слова: сенаторы - все хорошие люди, но Сенат - злая бестия. Поэтому Гришин не мог выдвигать на работу в партаппарат отличившихся на производстве евреев, это было не положено даже ему, члену Политбюро, первому лицу МГК.
* * *
Чем выше поднимался по служебной лестнице, тем виднее становилось: в экономике мы идем не той дорогой. Я уже говорил, что слыл ярым приверженцем реформ, предпринятых Косыгиным. С его семьей по сей день связан. Но его реформы свернули, еще когда премьер был жив, а после его кончины совсем о них говорить перестали.
Придя в главк, стал яснее понимать - и политическая система наша далека от идеала, как нам внушали на лекциях марксизма-ленинизма в институте, в системе партпросвещения, воздействовавшей на сознание каждого пожизненно. Хочу напомнить, что многие быстро позабыли: все обязаны были, невзирая на должность, возраст состоять хотя бы формально в очных и заочных университетах марксизма-ленинизма, семинарах, кружках по самостоятельному изучению все того же учения, выступать перед подчиненными в роли пропагандистов политики партии...
Тогда еще жил мой отец. Став персональным пенсионером, он числился консультантом в республиканском министерстве мелиорации. Интерес к политике и в старости у него не угас. Я все чаще с ним спорил, о чем сейчас сожалею. Отец до смерти читал каждый день газету "Правда", оставался до последнего дня идейным коммунистом. Я ему начал доказывать, что он лично пострадал, а миллионы его сверстников погибли потому, что Система, которую создал Сталин под именем социализма-коммунизма, была бандитской. И в этом виноват лично не только он один, но и его окружение, и те порочные идеи, которые позволили возникнуть и существовать этой Системе. Сталин попрал обычные человеческие устои и перешел на физическое уничтожение всех, кто думал иначе, чем он, или мог подумать иначе. Начал убивать приближенных, действуя по бандитскому принципу: "бей своих, чтобы чужие боялись".
Мой отец, несмотря на пытки в застенках госбезопасности, пережитые репрессии, крах карьеры, так не думал. Не он один уверовал в коммунизм, оставался до последнего вздоха предан идеалам юности. Многие его товарищи, миллионы простых людей разделяли такие иллюзии. Сталин усилиями пропагандистов и мастеров искусств представал пред народом не в облике бандита, даже не выглядел суровым и жестоким. Он всегда публично выступал под маской демократа, пекущегося о всеобщем благе для трудящихся. Все решения, даже об аресте друзей по Политбюро, ЦК проводил путем обсуждения на пленумах и съездах, путем голосования. Не это ли торжество демократии?! На самом деле под маской доброго отца скрывался в сущности мнительный, жестокий и больной тиран, страшившийся утратить безграничную власть.
Нам со школьной скамьи внушали мысль, ссылаясь на Александра Пушкина, что гений и злодейство несовместимы. Очевидно, в искусстве так оно и есть. Но не в политике. С годами пришел к мысли: будучи злодеем, с одной стороны, с другой - Сталин оказался гениальным политиком, сумевшим подчинить себе всех товарищей-единомышленников в партии. С их помощью, повторюсь, демократическим путем, на основе партийного Устава, Конституции, стал единоличным правителем. Как Иван Грозный, он был великий деятель в области
государственного строительства. При нем Советский Союз победил Германию и ее союзников. При нем СССР превратился в сверхдержаву, выпускал больше всех в мире танков и тракторов. При нем взорвали первую ядерную бомбу, запустили реактор первой в мире атомной станции. При нем заложили фундамент авиации и космонавтики. Поэтому в СССР в небо полетел первый спутник и первый в мире человек. Всем этим мы, хотим того или нет, обязаны Сталину.При поддержке Сталина (усилиями Хрущева), как мы видели, заложен фундамент массового жилищного строительства, созданы мощные заводы железобетонных изделий.
Гений и злодейство часто сосуществуют в одном лице, будучи двумя сторонам одной медали. На обратной стороне медали Сталина-гения четко виден профиль Сталина-тирана, превзошедшего жестокостью и коварством Нерона.
Отец с такой характеристикой Сталина не соглашался.
А о том, что Ленин в чем-то ошибался, и говорить с ним было невозможно. Он меня убеждал: при Ленине все пошло бы по-иному. Отец считал, что советская Система незыблема, вечна. А Партия всегда права. И я так долго думал.
На всю жизнь заучил стихи Маяковского: "Партия и Ленин - близнецы братья. Кто более истории-матери ценен? Мы говорим Ленин - подразумеваем партия. Мы говорим партия, подразумеваем - Ленин!" Какие светлые люди создавали фильм "Коммунист", какие талантливые поэты сочиняли зажигательные стихи типа: "Коммунисты, вперед!" Автор этих строк, как мне говорили, доживает свой век вдали от Москвы, в США.
* * *
У Системы, названной первым мэром Москвы Гавриилом Поповым Административно-Командной, были правила писаные и неписаные, неуклонно выполнявшиеся. По этим правилам в капиталистическую страну разрешали отправиться в качестве туриста после поездки в соцстрану, где сдавался экзамен на политическую зрелость и моральную устойчивость. Вояж за собственный счет в капиталистическую страну считался поощрением, его нужно было заслужить. Не каждому начальнику строительного управления суждено было поехать туристом в Париж. О том, чтобы побывать на берегах Сены вдвоем с женой, не могло быть и речи.
Поэтому первый раз я увидел, что такое европейский капитализм, когда стал заместителем начальника главка. Поехал во Францию в служебную командировку. Париж поразил чистотой и красотой, хотя наша Москва, как известно, при Промыслове тоже неплохо подметалась. Формально значился руководителем делегации строителей я. В состав нашей группы входил заместитель заведующего строительным отделом Московского горкома партии Беляев. В списке группы он числился инженером. Никто из французов не должен был знать, что это крупный партийный функционер, хотя фактически делегацию возглавлял именно он.
Особое впечатление произвело на меня показанное нам производство экскаваторов. И дружественное отношение французов везде, где нам пришлось побывать по насыщенной программе, грело душу. Произошел такой курьез. В честь нашей группы "Трактороэкспорт" устроил прием. На него пригласили французских предпринимателей, занимавшихся интересующей нас техникой, которую мы намеревались покупать. На приеме оказался рядом с французским банкиром, моим однофамильцем господином Ресиным. Мы с помощью переводчика разговорились и стали выяснять, есть ли у нас родственники. Оказалось, никакого отношения предки французского Ресина не имели к Ресиным, выходцам из белорусских местечек, чему я в душе порадовался. Иначе пришлось бы первому доложить об этой новости не жене, а товарищу Беляеву. От него информация могла пойти дальше и выше.
Все дни пребывания во Франции я чувствовал себя неловко. С одной стороны, нас принимали на высоком уровне, проявляли повышенное внимание, селили в отличных гостиницах, подавали машины, вечерами устраивали приемы с застольем. Но выделенная нам в Москве валюта на командировочные расходы ставила каждого члена группы в положение чуть ли не нищего. Все время следовало думать, как сохранить лицо, не поддаться на соблазны, на которые в Париже не оставалось ни одного франка. Чтобы в свободные от программы часы посидеть в кафе, сходить в кино или ресторан, нельзя было и подумать.