Морверн Каллар
Шрифт:
Курис Джин приказала:
– А ну, обе, полезайте в ванну, пока вода не остыла! Первой достанется самое красивое платье. – Она залезла в кресло и нервно рассмеялась.
В ванне имелась перекладина для Курис Джин. И занавеска, но никакого душа. Курис Джин задергивала ее, когда помощники по дому подходили, чтобы вытащить ее из ванны. Мы с Ланной уселись поудобнее, устроив колени друг у друга под мышками.
– Что ты сказала маме? – поинтересовалась я.
– Что мы зависли у тебя, из-за снега, и я решила остаться на ночь. А телефона у тебя нет. Вполне убедительно.
Мы нежились
Я зашептала:
– Все как бы удваивалось. Целоваться с двоими все равно что с одним.
– Знаю. Я за тобой наблюдала, – кивнула Ланна. – И вкус у обоих одинаковый, да?
– Ага. Я не помню, что и кто со мной выделывал, представляешь? Чуть не всю бумагу в туалете извела утром.
Ланна засмеялась, затем выпалила:
– А Ему-то что скажешь про эту ночь? Выложишь все как есть?
– Ланна, Его больше нет.
– Чего? – выдохнула она.
– Его больше нет, потому и подарки до срока.
Она изменилась в лице и промолвила:
– Что значит «Его больше нет»?
– Нет. Теперь Он не со мной.
– А куда подевался? – не отставала она.
– Ну, ты знаешь, Он бывал в разных странах.
Она села в пустую ванну:
– Уехал в другую страну? А вещи? Его компьютер, модель железной дороги?
– Он не вернется.
– Когда же Он уехал? – Она была так близко, что я чувствовала ее дыхание на коже.
– Вчера.
– Я еще полотенец принесу, – объявила Ланна.
Мы сидели у докрасна раскаленных углей и пили какао, замотанные в полотенца. Я начала задремывать, но тут прибыла «Еда на колесах» для Курис Джин. Женщина-водитель жаловалась, что до некоторых домов ох как трудно добираться и что старики порой не могут позволить себе отопление. Большой железный котел с супом стоял на улице, днище было облеплено снегом – как будто шла война, но только для бедняков.
Так и не одевшись, мы помыли посуду. Потом Ланна проводила меня в свободную комнату и велела:
– Приляг, отдохни.
– А ты? – спросила я, надевая корсаж и трусики.
– Позже, – сказала Ланна, наблюдая за мной.
Сквозь дремоту я чувствовала, как старые, морщинистые руки суют под одеяло бутыль с горячей водой. Слышала, как поскрипывают ходунки. Я прижимала бутыль к груди и сквозь воду ощущала биение своего сердца. Впервые за четыре года я спала одна, а когда спишь одна, слушаешь лишь собственное сердце. Я не сняла часы, потому что теперь они никого бы не оцарапали.
Я проснулась и почувствовала себя странновато. Судя по голосам, несшимся из телика, уже наступила ночь. С меня ручьями лил пот. Я вытерла лоб тыльной стороной кисти, надела маленькое черное платье. Заправила постель и вылила воду из бутыли в кухонную раковину. В комнате лишь переменчивое свечение экрана выхватывало из мрака сидящую Курис Джин, прямую как палка. Ланны не было. Моя кожанка висела на стуле.
– Аллана отправилась в Комплекс в калошах, – проговорила Курис Джин. – У меня еще одни есть – дырявые. Ты была далеко,
в стране грез, вот мы и не стали тебя будить.Я проверила, на месте ли дискета, достала золоченую зажигалку и пачку «Силк кат».
– Не замерзла, лапа? Садись поближе к огню. Подбрось уголька, если хочешь мне пособить, – предложила бабуля.
Я устроилась возле ее ног на каменной плите под очагом, улыбнулась, подбросила горсть-другую угля и вытерла руки о маленькое черное платье.
– У меня и для тебя пальто найдется, – сообщила Курис Джин.
– Ничего, если я закурю? – спросила я.
– Кури. Переживать не буду.
Я прикурила «Силк кат» от золоченой зажигалки.
– Может, вы чаю хотите, бабушка Фимистер?
Налив нам по кружке чая, я снова уселась на каменную плиту у камина, провела рукой по ногам: на них уже пробивалась щетина. Щелкнула золоченой зажигалкой, чтобы прикурить еще одну «Силк кат». Я уже готова была показать свое сияющее колено.
– Значит, ты девочка Каллар. Очень тихая подружка Алланы.
– Вообще-то не очень, если узнать меня поближе.
Мы обе засмеялись.
– Это Ланна и все в супермаркете думают, будто я чудачка-молчунья. Я просто некоммуникабельная.
– Какая?
– Некоммуникабельная – так про меня говорил мой парень. Это когда человек не очень разговорчивый.
– О, есть такое слово, да?
– Ага.
Надолго повисла тишина, нарушаемая только теликом.
– А какой он, этот твой парень?
– Он вырос в деревне, в конце дороги, сразу за электростанцией. Его отец владел отелем – тем, с башней, что стоит у верхушки лестницы, над железной дорогой, у Зеленой церкви.
– Церковь я помню, – проговорила Курис Джин. – Да, не один год над ней трудились садовники, растили да подстригали эти кусты-то, что стоят зеленые круглый год. Вырезали в изгороди сводчатые окна, выстригли большую фигурную крышу, возле входа устроили беседку, увитую розами. Внутри поставили несколько скамеек и эту штуковину для святой воды. Бывало, летом там венчались и младенцев крестили, если получали разрешение.
– Так вот, Он вырос в отеле у церкви. Потом Его отец продал отель, удалился на покой в деревню, и Он тоже туда уехал. А несколько лет спустя взял да и вернулся – прикатил поездом, тем, что приходит без пяти час.
Разговор затих. Я шмыгнула носом, глотнула чаю.
– Так вы вместе, что ли, живете?
– Снимаем квартиру на верхнем этаже и чердак на Бернбанк-Террас.
– Давно это у вас?
– Пять лет, мне тогда шестнадцать было. Однажды Он пришел в супермаркет, купил самую большую коробку шоколада из тех, что были, и через весь зал ко мне. Взял и вручил коробку у всех на глазах, – засмеялась я.
Курис Джин улыбнулась:
– Сколько ему теперь?
– Тридцать четыре. А сам на чердаке собрал детскую модель железной дороги. Вот смех-то! Своенравный, совсем не похож на тех, кто в паровозики играется, и поди ж ты. Сотни потратил, пока все не стало точь-в-точь как настоящее. Теперь сидит и все смотрит и смотрит. На рельсы, на лестницу, отель с башенкой, кладбищенскую аллею, Зеленую церковь, всю в цвету, как летом. И столбы там стоят, до самой электростанции. На чердаке.