Чтение онлайн

— Это тебе со стороны так кажется, Кеша, — горько вздохнул Миролюб. — Я, можно сказать, тебе завидую — у тебя детство было, мама, ты верил, что обычный и нормальный человек. И все твои беды и невзгоды совсем недавно начались. А я мучаюсь почти с пеленок.

— Да ладно! — деланно удивился Иннокентий. — Врёшь ты всё!

— Не вру. Помнишь, ты рассказывал, что хотел подвиги совершать? Край защищать от врагов? А потом, чтобы барды твоё имя в веках прославили?

— Ну-у, — промычал Иннокентий.

— Так вот. Я бард.

— Да ладно? Какой же ты бард-то? У каждого барда лютня есть! А у тебя я её что-то ни разу не видел.

— Я её тоже давно не видел, почти с рождения. В этом и есть моя печаль.

—

Как это?

— Расскажу, пожалуй, с самого начала. Как ты уже знаешь, я родился в семье потомственных сильнейших мощнейших магов. Кем, по-твоему, я должен был стать?

— Магом, конечно!

— Ну, а я родился с лютней в руках. Позор семьи. У великих магов родился бард!

— Ну, ничего страшного, барды же тоже и будущее видят, и лечат, и в войнах помогают. Вообще, насколько я знаю, ни одна война в мире без барда не может быть выиграна, без его песен врагов не одолеть, а без его повестей после войны, никто и не узнал бы, что да как было.

— Да, — Миролюб закрыл лицо руками. — Барды тоже немного маги. Немного. И в любой другой бы семье были бы счастливы, если бы увидели младенца, сжимающего в ручонках лютню. В любой. Но не в моей. Лютню у меня отобрали сразу, срезали вместе с пуповиной, и я до сих пор не знаю, где она хранится.

— Так, может, её и сожгли уже?

— Нет, сжечь не могли, — парировал Миролюб. — Это я точно знаю.

— Откуда такая уверенность? — усмехнулся Иннокентий.

— Ты слышал что-нибудь про эльфов?

— Ну да, мерзкие твари. Но очень умные. И поют красиво. В этом они вам, бардам, чем-то вроде родни приходятся. Тоже магическими способностями обладают, хороши в военном деле и поют.

— Всё так, — кивнул головой Миролюб. — Так вот, если бы мою лютню сожгли или уничтожили, я бы уже был эльфом. Каждый бард, оставшийся без лютни, это — злой и несчастный бард. То есть эльф.

— Да ладно? — удивился Иннокентий.

— Да, именно так. А пока я здесь болтаю с тобой, значит лютня моя где-то хранится далеко под семью замками.

— Но откуда ты знаешь, что ты родился бардом?

— Потому что я помню своё рождение. Я не плакал. Я смотрел в этот мир и видел его и улыбался ему. В основном, люди не помнят своего рождения, не так ли?

— В основном да, но ведь это потому, что они слишком малы и память их не может держать что-то слишком долго?

— Нет, дело не в памяти. Голова ребенка гораздо больше, чем у взрослого, и может помнить больше взрослых людей. Но каждый человек старается забыть момент своего рождения. Каждый, кроме бардов. Потому что большего разочарования в жизни, как родиться на свет, не удержав лютню, нет. Каждый из нас в утробе матери держит лютню, некоторые флейту, но об этих потом. Так вот. Если ты хоть раз видел младенцев. Они появляются на свет с крепко сжатыми кулачками и громким ревом. Точнее сначала появляются, несколько мгновений молчат, а потом, как будто поняв, что произошло, разражаются горькими рыданиями. А рыдают они, потому что вышли из матери без лютни, не удержали её в тех самых крепко сжатых кулачках, потеряли. И вся жизнь их потом — сплошное страдание. А улыбаются они, в основном, тогда, когда слышат музыку. Только в музыке многие из них могут забыться. Ведь сам посмотри: работает человек — напевает, женится — приглашает музыкантов, иначе и не в радость свадьба, умер кто-то — опять музыка звучит, с ней легче пережить горе…. А у барда — лютня всегда с собой! Ему некогда грустить да и не о чем, пока его лютня цела. Поэтому и самый злой бард — это эльф, потерявший навсегда свой инструмент. А самый жалкий — это бард, который не знает, где его лютня.

— А если мы ее найдём, то что?

— Тогда я буду самым счастливым на свете. Но этого никогда-никогда не допустит моя мать. Потому что, как я уже говорил, я потомок могущественнейших

магов и не имею права быть простым бардом.

— А если ты сядешь на трон, тогда можешь быть бардом?

— Тогда могу, только я не хочу на этот трон. Я ненавижу этот трон. С самого детства мне его пихают вместо со сладкими леденцами и колыбельными. Меня не существует, существует только вымышленный Миролюб на троне. Я не важен был никогда и никому. Вся моя жизнь — это жизнь ради того Миролюба-короля. Ты бегал с ватагой мальчишек, у тебя есть Лея. Да ты уже смог любить! Понимаешь? А я? Ничего у меня не было, кроме служения трону. Ни-че-го! А с магами меня этими поселили чтобы я впитывал их знания и понемногу переводил на себя, это не жизнь была, не берегли меня. Это была тюрьма, в которой я должен был на себя переводить магическое искусство. А чтобы я не увиливал, за мной зорко следила охрана. И больше в моей жизни не было ничего. Вообще ничего.

— Погоди, то есть Борис все знал о тебе?

— Нет, конечно, поэтому мать и жила в корчме рядом, чтобы Борис меня ненароком Гоге не сдал, как мага…

— И всё вот это, всё это ради чего? Для чего ты остался без детства? Ради чего я остался без дома, семьи и любви?

— Тебе же сказали: идёт война за трон. Одни считают, что его должен занять ты, другие — я. Нас никто не спрашивает. Мы — фигурки, которые переставляют те, кто хочет управлять судьбами людей.

— Ну, всё! Хватит! Это невыносимо! Неужели ничего нельзя сделать?

— Почему же? Уже что-то происходит. Ведь тебя не убили в первый раз, когда ты попал в корчму? С тех самых пор что-то пошло не по тому пути, который для нас уготовили наши проводники… А кстати, о хорошем, твои желания начинают сбываться. У тебя есть приключения, и есть бард, который может их описать!

— А ведь и правда! Может, всё и не так плохо, — рассмеялся Иннокентий. — А ты ведь и правда говорить мастак. Вон какие стихи давеча загнул про АПОЖ!

— АРОЖ, — поправил его Миролюб.

— Не важно. Пошли посмотрим, что там за светопреставление. Да и надо подумать, как вернуть тебе лютню.

Они встали и двинулись к окну.

— Да, а все-таки, что про тех, что с флейтами? — остановился Иннокентий.

— О-о, — поднял палец вверх Миролюб. — Флейтисты удивительнейшие люди. Если барды участвуют в делах мира, то флейтисты участвуют в управлении отдельными жизнями, как правило, жизнями могущественных людей. Вдыхая и выдыхая через флейту, они могут наполнить жизнью любое существо, а могут и высосать из него жизнь. В любом случае, если человек нашел флейтиста, он уже никогда не выберется из-под его влияния, навсегда оставшись зависимым от него.

— Они и мертвых могут что ли? Как это ты сказал — наполнить жизнью…

— Флейтисты… Могут… Вопрос — хотят ли они этого? Чаще всего они тратят это умение на себя, оставаясь бессмертными…

— Да! Да! Моя Королева! Моя Королева! Сию минуту! Я найду этого старого ключника и выпущу Вас! Моя королева! Слушаюсь, моя королева!

Лекарь боком, приставными шагами, полусогнувшись в поклоне стремился как можно скорее покинуть стены «строгих» подвалов. Гулкое эхо кричало ему вдогонку:

— Уничтожу-у-у! Казню-у-у!

Оказавшись на солнце, не сильно понимая, что нужно сделать в первую очередь, лекарь опрометью кинулся на торговую площадь. Там у старой сморщенной тетушки накупил успокоительных отваров и поспешил домой, надеясь прилечь и выспаться. Но тут же вспомнил, какое важное дело ему предстоит. Лекарь скорчился, как от внезапной острой боли. Сейчас ему внезапно захотелось не успокоительных отваров, а яду, и побольше, причём не важно, кого нужно было травить: его самого или королеву, или ключника. С досады бабкины отвары он швырнул под ноги и заторопился к дому тюремщика.