Морок
Шрифт:
А мама водила пальцем под серыми нарисованными глазами по черным гладким буквам и говорила: «М-О-Р-О-К, МО-РОК». И Аксинья нараспев повторяла за мамой это слово…
— А что ты делала все это время, Аксиньюшка? — услышала знакомый голос кухарка.
Она заметалась совсем уже оказавшись совсем рядом со взглядом, пыталась рассказать этим глазам что-то хорошее, ведь она же делала в жизни своей что-то хорошее. Надо было просто вспомнить. Ну что же? Что она делала хорошее? Ну, не сегодня, может быть, вчера? Ну вот год назад-то точно что-то было?
— Зубы золотые с трупов дергала и продавала да волосы на парики, — сама себя испугавшись,
— За что ж так, Аксиньюшка? Или нужда какая тебя мучает? Голодала? Дети малые?
— Ненавижу просто…
Язык молотил, совершенно не слыша увещеваний самой кухарки. Болтал невесть что, помимо ее воли.
Аксинья рыдала, затягивая петлю на своей толстой шее. Рыдала, забираясь на тяжелый дубовый стол, в который совсем недавно вцепилась, чтобы избежать встречи с сероглазым. Всхлипывала, расправляя передник и приглаживая волосы, стоя на столе, а язык все болтал и болтал, и совсем не то, что хотелось. Ужас от обвинений, которые распространяла она сама на себя, бился, раздирал до крови уши…
— Скорей бы это все кончилось, — подумала Аксинья и шагнула вперед.
— Говори же, говори со мной скорее, — горячо шептала королева флейтисту.
— Моя королева, но прежде расскажите мне, почему вы выбили чашку из моих рук?
— Ты смеешь перечить мне? Ты?!
Флейтист опешил. Он знал, что королева капризна, но раньше это никак не относилось и не касалось его лично. В такой же близости прихоти Евтельмины становились попросту опасны.
Флейтист оглянулся, королева, однажды уже пережившая его побег, не стала дожидаться, пока он тронется с места, схватив его за локоть. Длинные крепкие пальцы сильно впились в его руку.
— Послушай, мальчик, не знаю, каким чудом у тебя это получилось, но однажды я рассказала тебе все, что можно и нельзя, то, что не рассказывала никому до этого. Теперь твоя очередь рассказать, что это за чудесный дар у тебя — выпытывать секреты души, и что ты знаешь о том, кого я жду. Если твоя искренность будет хороша и понравится мне, ты останешься жить. Иначе — не сносить тебе головы! Говори!
— Ну, я даже не знаю, с чего начать? С дара или с того, кто вам нужен?..
— Ага-а! — радостно взвизгнула королева. — Ага-а! Значит дар все-таки есть!
Королева потрясала руками, обращаясь то ли к небесам, то ли к изразцам по верху печи, одно было ясно совершенно точно: она ликовала. Флейтист, да и не только он, а и сама королева, впервые наблюдала себя такой.
— Столько лет! Столько лет мучений и поисков! Я знала! Я знала, что это возможно! Столько лет, по всему Краю, а он здесь, под боком, — хохотала Евтельмина.
— Да кто он, моя королева?!
— Кто? Кто — он? Человек, знающий магическое искусство! Имеющий дар! Который может со мной говорить…
— Зачем же он вам?..
— Я, — заговорила королева, понижая голос до шепота. — Я хочу возродить магию в Краю. Да-да-да!
— Но ведь проклятие…
— Я бездетна, мальчик, во всяком случае, детей у меня нет, проклятие меня не страшит, — резко ответила она.
— Моя королева, добрая половина дворца — маги…
— Что? Что ты говоришь?..
— Я говорю, — как будто издеваясь, продолжил флейтист. — Что во дворце магов больше, чем во всем Крае…
— Но почему сейчас? — растерялась королева. — Почему ты говоришь мне это только сейчас?
— Потому что раньше было нельзя…
— Но почему?
— Рогнеда, государыня… Ваша матушка убила ее
дочь…— И что? Но причем здесь я?
— Ваша матушка убила дочь Рогнеды, Рогнеда наказала за это дочь вашей матушки, то есть вас…
— Постой, о какой Рогнеде речь? Может быть, во дворце есть две Рогнеды?..
— Нет, моя королева, та самая Рогнеда, именно та самая ваша нянька, о которой вы так нежно заботились…
Королева как-то резко сникла, взмахнула белыми длинными руками, и осела, как будто птица, подстреленная на взлете.
— Ты можешь идти, мой мальчик. Иди и будь счастлив…
— Как?..
— Иди, иди скорее отсюда, иначе я решу, что ты во всем виноват и велю тебя казнить…
— За что? За что, моя королева? Никуда я не пойду. Казните, пожалуйста, сколько угодно. Собирайте кару на свою душу. Сколько угодно. А если вы остынете и повремените с казнью, я вам кое-что еще расскажу…
— Ну что? Что ты можешь мне рассказать? Ты думаешь, я ничего не понимаю? Почему я такая уродливая, думаешь, я не понимаю? Я только одно не понимаю, если все кругом маги, почему не действует проклятие?..
— Действует, моя королева… Действует… — флейтист кивком головы указал на зеркало.
Королева догадалась, что ее уродство и есть прямое следствие действия магии, и ее бездетность…
— И вот это всё, всё вот это… — зарыдала королева. — Вот всё это и есть действие указа? На мне? Но причем здесь я? Почему?
— Моя королева…
— Нет, скажи! Скажи мне, причем тут я?! Разве я не заботилась об этой мерзкой старухе, как о родной? Разве я виновата в смерти ее дочери?
— Моя королева…
— Нет! Нет! Вон! Все вон!
Георгий торопился, путь был неблизким, а его старый приятель куда-то делся. Приходилось все делать самому. Как бы хорошо было, кабы он не боялся лошадей, быстро бы туда-сюда обернулся. Но страх, поселившийся с детства, когда гнедая отца вынесла ему половину челюсти, едва задев копытом, не позволял ему никогда больше чем на расстояние двадцати шагов приближаться к лошади.
Георгий ненавидел лошадей всем своим сердцем и обожал конскую колбасу. Да и остальные нахваливали ее. Она была сладкой. Нет, он не подсыпал, как остальные, сахар в фарш. Он просто тщательно и с удовольствием пугал лошадь, не убивая сразу. Он мог продолжать подводить лошадь к той черте, когда даже самое неразумное существо понимало, что вот-вот умрет, и спасал ее тут же. Как только он замечал, что животное успокоилось, он снова вел его на бойню. В итоге беспрестанного выплеска адреналина, мясо, а за ним и колбаса, были такими сладкими, что отбою от покупателей не было.
Но сейчас лошадь была бы очень кстати в качестве транспорта, тем более если бы на этой лошади восседал Казимир. Нещадно палило солнце, по-хорошему бы переждать бы до ночи, поспать, а до зари выйти, пока солнце не забралось на самую середину неба. Но дорого было каждое мгновение. Черт бы побрал эти королевские посиделки. Столько лет не собирали, и — на тебе. Да и гонец в этот раз был какой-то странный, видно, что холеный, из замка, но ни золота, ни яркой тесьмы, ни дорогой вышивки по краю плаща… И этот капюшон… Зачем он на глаза надвинул капюшон? Может, что-то нехорошее произошло, может быть, даже и с самой королевой нехорошее… «А!» — догадался корчмарь. — «Королева умерла! Поэтому все так тайно. Еще никто в королевстве не знает!» И он прибавил шагу, несмотря на нестерпимую жару и ноющий мизинец на правой ноге.