Моралите
Шрифт:
Тут уж я не мог не вмешаться. Этот алчный пройдоха в довершение всего понятия не имел о логике — вина непростительная, по моему мнению.
— Суть любого договора заключается в том, — объяснил я ему, — что заключающие его стороны делают это равно в духе posse, а не только esse [8] . Ссылка на новые обстоятельства, ранее не указанные, это пустая трата слов и обман. Если бы все вели себя, как ты, никакие обязательства не имели бы силы.
8
Здесь: что может быть… что есть (лат.).
В ответ он только назвал меня хвастливым дурнем. В конце концов он согласился на два пенса
Из-за всего этого мы потеряли много времени, и нам следовало поторопиться — зрители уже собирались. С приближением начала представления мой страх все возрастал. При наступлении темноты мы расположили факелы по стене, чтобы зрители видели нас в обрамлении света порождениями пламени. Так задумал Мартин. Пока горели только два факела, те, что посередине. Роковое Древо с бумажным яблоком, подвешенным к веточке, было прислонено к стене. Для переодевания нам служил сарай, а это значило, что нам придется проходить между зрителями.
Когда все было готово, Мартин прошел среди зрителей как Адам, чтобы произнести Пролог. Он встал между пылающими сучьями у него за спиной. Поверх белого балахона на нем был черный плащ. Ожидая в сарае, мы услышали его ясный голос:
Узнайте же, смотря, внимая, Как Лжи Отец лишил нас Рая.Я выглянул из-за двери сарая и смотрел, как он стоит там, озаряемый факелами сзади. Зрители иногда переговаривались, смеялись, но тут же замолкали. Собрались они не в очень большом числе, это было видно с одного взгляда: двор заполнился менее чем наполовину. Я был одет для первой из моих ролей — подручного демона — в рогатую маску, красную перепоясанную тунику и с хвостом из веревки с железным костылем на конце. В руке я держал дьявольский трезубец для поджаривания грешников. В этой первой роли я ничего не говорил, а просто прислуживал Сатане и иногда бросался на зрителей, шипя и тыча вилами, чтобы нагнать страху. Я считал это удачей, так как получил возможность попривыкнуть к взглядам зрителей, прежде чем явиться перед ними в моей более важной роли Шута Дьявола.
Когда Мартин произнес свои слова, он быстро отошел от факелов в дальний угол нашей площадки и лег там. Укрытый темным плащом, спрятав под ним лицо, он, казалось, исчез. Еще одна его мысль. Она пришла ему в голову, едва мы увидели, как факелы размещены на стене. В том, что касалось представления, он был несравненно находчивее и быстрее всех остальных.
Теперь настал черед Стивена явиться Богом-Отцом и с величавой неторопливостью пройти между зрителями. Чтобы усилить впечатление, шел он на шестидюймовых ходулях, привязанных к его ногам под одеянием. В походке человека на ходулях есть плавная величавость, нечто негнущееся и чуть медлительное. Так Бог мог бы ходить среди людей, и задира Стивен в золотой маске и тройной короне истинно выглядел Царем Небес, пока, произнося свой монолог, двигался из света во мрак и вновь к свету.
Вы Бога видите Отца, В ком нет начала, нет конца, Я вечно буду, вечно был, Я землю с небом сотворил. Теперь скажу: да будет свет…При этих словах Тобиас в своей первой роли ангела-служителя, в парике, полумаске и с крыльями, временно заимствованными у Змия, прошел между зрителями с факелами и зажег остальные на стене, так что все вокруг залили потоки света. Теперь Бог расхаживал в лучах своего творения, а в углу темным бугром вырисовывался Адам.
Мы человека сотворим, Одарим образом своим, Пусть над зверьми земными он Владыкой будет…Адам выполз из-под плаща, протирая глаза. Его голые ноги выглядели красивыми, хотя и покрылись гусиной кожей от холода. И вот теперь появился Соломинка — Змий перед Проклятием, при крыльях, поспешно забранных у Тобиаса, в круглой, улыбающейся солнечной маске. Он прошел между зрителями, уже напевая колыбельную, которые женщины поют за прялкой. Эта песня усыпила Адама, но не сразу: он вздрагивал и приподнимался всякий раз, когда Змий на мгновение умолкал, и Змий терял терпение, и обернулся к зрителям, сделав знак нетерпения, для чего поднял ладони к плечам, сжав пальцы и поворачивая голову из стороны в сторону.
Пока зрители следили за убаюкиванием Адама, вдоль стены тихонько прошла Ева, кутая голову в темную шаль. Когда Адам наконец заснул, Бог на своих ходулях прошествовал вперед, поднял правую ладонь и быстро повернул ее в запястье в знак сотворения, и тут Ева сбросила шаль, вышла в своем желтом парике и белом балахоне на освещенное место и была рождена. Она тоже была босой. Зрители смеялись и любострастно облизывались на ее тщеславие и прихорашивания и на покачивание ее мальчишеских ягодиц, когда она прошлась перед Адамом, пока Бог не смотрел. Когда же Бог почил от дел своих, они затеяли игру в пятнашки: Адам неуклюже гонялся за ней, а она увертывалась.
Теперь настало время мне следовать за Сатаной, которого играл Тобиас в красном одеянии, предназначенном еще и для Ирода, и в безобразнейшей красно-желтой маске с четырьмя рогами. Я шипел, и тыкал вилами, и кидался на зрителей, и хлестал позади себя хвостом с клином. Я вложил много сил в это представление, и оно произвело некоторый эффект — кое-кто из зрителей шипел в ответ, громко заплакал ребенок, а его мать выкрикивала бранные слова. Это я счел успехом, моим первым как комедианта. Но я снова подумал, что зрителей собралось маловато, и я знал, что остальные думают о том же.
Мне надо было побыстрее вернуться в сарай, переодеться в маску и пеструю накидку Шута Дьявола и взять тамбурин, так как Сатана, когда Ева сначала отказывается сорвать запретный плод, удаляется в Ад и злобствует там, и его требуется развлечь. Зрители успели меня возненавидеть. Один мужчина, когда я проходил мимо, попытался сорвать с меня демонскую маску, но я увернулся. Несмотря на холод, я обливался потом.
Внутри сарая был только Бог, он сидел на соломе и пил эль. Он выглядел угнетенным и не заговорил со мной. Потребовалось меньше минуты, чтобы сбросить костюм демона и надеть тунику Шута, и накидку, и колпак, и бубенцы. Но и этого времени оказалось достаточно, чтобы я вновь ощутил присутствие Брендана под кучей соломы в углу. Маска у меня теперь была простой, белой, во все лицо, с приделанным длинным носом, похожим на птичий клюв. Вновь проходя между зрителями, я встряхивал бубенцами и бил в тамбурин.
Теперь я стал другим существом, и они не питали ко мне вражды. Они знали, что я острослов, а не демон. И вот тогда, проходя между людьми, встряхивая бубенцами, ударяя в тамбурин и видя, как они улыбаются, я понял то, что все комедианты узнают очень скоро: как легко меняются наши любови и ненависти, насколько они зависят от притворства и масок. В рогатой маске и с деревянным трезубцем я был их страхом перед адским огнем. Две минуты спустя все то же робкое существо, но в колпаке и в белой маске, я стал их надеждой на веселый смех.
Кроме того, я понял, какую опасность таят переодевания для комедианта. Маска дарует ужас свободы, ведь очень легко забыть, кто ты такой. Я ощутил это ускользание духа и растерялся, ибо телесно был стеснен сильнее — маска заслоняла свет от моих глаз, а по сторонам я вообще ничего не видел. Прямо перед собой в эти узенькие прорези я видел пышную и ужасную маску Сатаны, слышал странно чужой и пустой голос Тобиаса, стенающего из-за своей неудачи и потери:
Небесный Рай я прежде знал, За грех свой я оттуда пал. Создав мужчину с женщиной, Бог подарил им Рай Земной. Но тщетны все мои старанья Их ввергнуть в тяжкие страданья.