Моралите
Шрифт:
Он сделал знак Тобиасу поторопиться, затем прошел вперед между нами и раскинул руки на высоте плеч ладонями вверх, в жесте, которые делают Фигуры, когда представляются зрителям. Несколько мгновений он сохранял эту позу и молчал, повернув маску к сидящему Лорду и управляющему позади него. Он давал Тобиасу время переодеться. Никто из нас не шелохнулся. Я стоял рядом с Соломинкой и слышал испуганный шорох его дыхания в отверстии маски Убийства. Затем Мартин начал свое описание:
Гордыня я, как это видно всем. Дерзнет ли кто винить меня в обмане? Что мне духовные и что миряне…Теперь
— Почтенные, — сказал он. — Я пришел к вам с новостью. Монах мертв, его повесили.
Поспешно — ибо хоть к этому мы были готовы — мы попытались заполнить пустое пространство движениями и вопросами. Из-за такой поспешности часто двое заговаривали одновременно, а наши движения были торопливыми и неуклюжими, наши тела заслоняли друг друга от смотрящих. Нарушениями гармонии и игрою невпопад назвал бы это Мартин. Но мы теперь понятия не имели, куда ведет Игра, мы тонули в ней, нам приходилось выхватывать слова из воздуха, как утопающие ловят его ртом.
Гордыня медленно шествовала через все пространство, вытягивая шею и делая жесты королевского величия и торжествующего триумфатора, проходя между нами, будто наводящий ужас незнакомец. Соломинка сделал последнее усилие спасти нас и Игру, следуя тому, на чем мы согласились завершить представление. Он снял маску Убийства, и под ярким париком его лицо выглядело бледным и испуганным. Но он продолжал придерживаться своей роли, зная, как знали мы все, что лишь как комедианты, низкое отребье, недостойное гнева Лорда, мы еще можем отделаться только плетьми. Вот почему Соломинка старался семенить и поводить плечами как мог лучше. И это ему удалось. Он не обращал внимания на Гордость, все еще расхаживавшую и жестикулировавшую у него за спиной. На середине, лицом к двум наблюдающим, он исполнил свою пантомиму немоты, указывая на себя ладонями, повернутыми внутрь, указывая на свою немощь, покачивая жалостливо головой. В эти мгновения он молил за нас всех. Потом он выпрямился, откинул голову и заговорил в рифму, чтобы закончить Игру:
Правосудностью мне мой язык возвращен, Повешен Монах, ибо был уличен. Пусть я в темнице, но легче мне стало, Правосудность невинность мою показала.Он, я думаю, собирался сделать поклон, и мы все поклонились бы, но Мартин не дал нам времени. Теперь он вышел вперед сквозь нас, шипя — но не по-змеиному, звук был более грубым, тем, который рождается на крепко стиснутых зубах. Потом он повернулся к нам, подняв правую руку в жесте сдерживания. Спина его была повернута к наблюдающим.
— Конец создает Гордость, а не Правосудность, — сказал он. — Или вы думаете, что Гордость стерпит конец, сотворенный без нее, когда она старшая среди всех? — Говоря это, он под заслоном своего тела сделал нам знак мольбы.
Мы встали позади него полукругом, все еще послушные — хотя и пребывали в полном смятении — великому правилу комедиантов не заслонять того, кто говорит. Мы впали в полную растерянность, потому что он оглушил наши умы и отобрал наши роли, но мы все еще оставались в ловушке Игры, как и в ловушке этой угрюмой комнаты, потому что для нас настоящих не было иного места, кроме тени виселицы. Иллюзия в иллюзии, но рассудку вопреки мы цеплялись за нее. Пока Соломинка оставался немой женщиной, а Прыгун оставался Томасом Уэллсом, а я оставался Добрым Советником, нас нельзя было вытащить отсюда и повесить.
Гордыня теперь повернулась к наблюдающим, но так, что я сглотнул тошноту и почувствовал, как меня в этой ледяной комнате обжег пот. Он поворачивался очень медленно, делая короткие шажки, понурив голову, будто какой-то чудовищный зверь,
чей покой нарушили, и он наконец оборачивается, угрожая нарушителю. И вот она, угроза Лорду, и нанесла удар мне в сердце, дала ощутить, будто порыв к рвоте, его намерение.Теперь он опять выпрямился лицом к ним. Вновь он начал вытягивание шеи и медленное оглядывание по сторонам. Он делал жесты пловца, разгребающего тину.
— Старшая из всех, — сказал он снова. — Она стоит здесь и сидит там.
Я стоял вровень с ним и видел его маску сбоку, видел судорогу его горла, когда он сделал паузу.
В эти мгновения факел в скобе позади меня вспыхнул ярче, и отблески огня заиграли на безобразных бровях и клюве маски — и на плечах его плаща.
Лорд чуть пошевелил рукой первое движение, которое я у него заметил, — и сокол переступил для равновесия на запястье кожаной перчатки.
— Меня называют многими именами, — сказал Мартин. — И Гордыня, и Надменность, и Вельможность, и Власть. Но что мне прозвища, если я владычествую над тем, что мое?
Он использовал не свой голос. Этот голос выходил из злого рта маски, медлительный, размеренный, с призвуком металла — голос наблюдающего Лорда. Я посмотрел на остальных, которые стояли неподвижно, окостенев, лишенные своих ролей. Соломинка и Прыгун придвинулись друг к другу и держались за руки. Теперь Гордыня заговорила снова, и снова заимствованным голосом.
— Что мне до одного мертвого мальчика, или пяти, или пятнадцати, если мое имя и положение не пострадают! Гордость, вот кто держал суд, кто схоронил мальчика в ночной тьме, кто повесил предателя-монаха в рубахе кающегося…
Теперь это был не просто голос. Пока я переводил взгляд с маски Гордыни на лицо сидящего в кресле, моему потрясенному уму и горячечным глазам казалось, что они сближаются в сходстве — и вот в мерцающем свете факела осталось только одно лицо, лицо маски с ее презрительным ртом и выпученными глазами и торчащими бровями.
И от этого сходства ужас возрос. Мартин в своем безумии вздумал обличать судью, восседающего среди теней на престоле правосудия, важно расхаживать перед Лордом и подражать голосу Лорда, который зажал нас в кулаке. Само по себе это смертельное оскорбление. Но тут было нечто большее, чем просто оскорбление. Если эта тройственная комбинация действительно существовала, то, опираясь на логику, найти можно было лишь одно-единственное объяснение: сэр Ричард де Гиз не хотел, чтобы кто-нибудь увидел тело Томаса Уэллса, потому что оно хранило следы чего-то, и Лорд это знал, он знал это потому, что именно в его руки Симон Дамиан доставил живого мальчика.
Как далеко было бы нам дозволено зайти, я не знаю. Я увидел, как Тобиас, который был создан сильнейшим из нас, теперь доказал это, обретя способность двигаться и шагнув вперед в Игру, к Мартину, с рукой, поднятой в знаке упрека, который подобен знаку рогоносца, но с той разницей, что руку держат так, чтобы торчащие пальцы указывали перед собой. Я думаю, даже теперь он попытался спасти нас от гибели, укорив Гордость за ее самонадеянную наглость, но прежде, чем он успел заговорить, дверь отворилась, и в покой торопливо вошла девица с непокрытой головой, в темном плаще поверх голубого вечернего платья.
Она сразу остановилась при виде нас, являвших, без сомнения, странное зрелище в этой безмолвной комнате — Гордыня все еще делала плавательные движения, Тобиас неподвижно протягивал к ней руку, а мы, остальные, по-прежнему застыли тесной кучкой. Затем она подошла к креслу Лорда сбоку, он резко махнул нам рукой, и Игра остановилась.
— Прошу прощения, батюшка, что побеспокоила тебя, — сказала она. — Я не знала, где поместили комедиантов. Сэр Роджер Ярм, которого нынче ранили, совсем плох, бедная душа. До утра он не протянет, а капеллана, чтобы дать ему отпущение грехов, нигде не могут сыскать.