Чтение онлайн

— Тебя просили караулить?

— Не, сам пришел. Тут, вишь, того и гляди хозяин вернется, а он мне позапрошлое лето не заплатил… Должон за все рассчитаться.

Степан тронул повод, и конь помчался к Жердевке.

Тучи на небе снизились до верхушек дубов, роняя мелкие капли дождя. Мокрые вороны прыгали у дороги. Ветер метался по полям, кружился на буграх, срывал е деревьев полинявший к осени наряд.

«Уехали! Сколько добра оставлено в коммуне, сколько трудового пота! Неужели нас окончательно сломят? — будто кнутом по сердцу хлестали обрывки мыслей, и тут же Степан отвечал себе: — Ну, и правильно, что уехали! Мы вернемся, и коммуна снова заживет! Не

сломить врагу нашей воли!»

В Жердевку он въехал шагом. Кругом было тихо и безлюдно. Здесь, как и в городе, жители попрятались перед нашествием врага. Не скрипели колодезные журавли, не слышалось говора людей; даже собаки, забившись в подворотни, молчали. Поравнявшись с усадьбой Бритяка, Степан покосился на окна дома. Ему показалось, что за стеклом мелькнула злорадная физиономия Марфы.

«Ждут! Спасителей ждут!» — нахмурился Степан.

Он остановился возле своей избы, спрыгнул с седла и толкнул дверь, почему-то не закрытую на щеколду. Прошел чисто подметенные сени, шагнул через порог. Взгляд упал на стол, покрытый белой скатертью, на краюху ржаного хлеба, солонку и кружку с водой, оставленные по старинному обычаю для прохожего. Так поступали деды, покидая на время дом. Сняв фуражку, Степан сел за стол, отломил немного хлеба, посыпал солью и съел. Потом запил глотком воды и сказал, поднимаясь:

— Спасибо, мама!

Он не спешил уезжать, хотя каждую минуту могли нагрянуть враги. Смотрел вокруг, как дитя, которое разлучали с кормилицей. Здесь он родился, рос, познал радость любви. Это была Отчизна, начало всех начал, первый и последний вздох человека.

Ему сделалось больно до слез…

Он обошел двор, гумно, где стояла большая скирда свежей соломы. Одобрительная улыбка скользнула по лицу Степана, управились старики, обмолотили и спрятали хлеб! А затем и сами скрылись.

Напоив коня возле колодца, Степан уже поднял ногу в стремя, чтобы догонять полк. Но увидал избу Огрехова и завернул к ней через большак, подталкиваемый странным любопытством.

«Вот и запустело гнездо, — думал он. — Старался мужик, из кожи лез, да черт попутал…»

Степан вошел в огреховскую избу, холодную и неприбранную, и вдруг услышал на печи хриплый кашель.

— Кто здесь? — спросил он, крайне удивленный. На печи заворочалось что-то большое, неуклюжее.

— О-ох… ой, батюшки… Неужто это ты, Степан? — рыжая борода Огрехова свесилась над краем печи, одичало смотрели глаза, затуманенные долгим страданием. — Лежу вот… помирать приполз домой… Не хочется, в лесу, как собаке…

— Что с тобой?

— Пробит насквозь… в один бок вошла, в другой вышла… В Коптянской дубраве меня эдак…

— Да ведь ты, говорят, Клепикова убил?

— Не знаю… бил крепко….

Наступило молчание. Каждый из них справлялся с охватившим волнением, Степан сказал:

— Семенихину ты пришелся по душе, дядя Федор,

— Ну! Поклонись ему, Степан, от меня… Не командир — камень! А в тихую минуту — душа родная, до тонкости понимает человека… С ним бы на край света пошел!

— А куда уехали коммунары? — спросил Степан, меняя разговор. — Старики мои куда подались?

— Не знаю… ничего не знаю, друг. Раньше-то, до Коптянского дела, я видел Настю…

— Где видел?

— У Мягкого колодца… Вовремя наведался — Ефимку Бритяка спугнул!

— Что-о? — Степан оперся рукой на эфес шашки. — Ефимку?

— Маузером грозил ей, бандит…

Голова Степана пылала, и сердце, обжигаемое болью, рвалось из груди. Вот чего опасался он, думая всюду и везде о любимой. Ефимка Бритяк! Где отсиделся этот лютый зверь? Кто помог

ему залечить раны? Какими новыми злодействами отмечен черный след предателя?

По деревне проскакала группа всадников, остановилась.

— Прощай, Степан… спеши! — прохрипел с печи Огрехов. — Неровен час, налетят чужие…

— А ты?

— Некуда мне… отбегал… Умереть-то не помешают. Спеши — сюда катят, — прислушивался рыжебородый к топоту коней. — Должно, твою лошадь приметили…

— Это наши, — ответил Степан, увидав подскакавшего к окнам избы Терехова с разведчиками, и вышел.

Терехов сейчас, после разгрома заградительного отряда, командовал батальоном в семенихинском полку, и появление его здесь насторожило Степана. Пока один выходил из сеней, а другой, спрыгнув с коня, передавал кому-то из сопровождающих повод, глаза их встретились. Но Степан не нашел во взгляде товарища ничего, кроме ярости.

— Я за тобой, Степан Тимофеевич! Белые рядом — в Осиновке! — Терехов потянул комиссара дальше от разведчиков, к плетню, и там зашептал, сверкнув белками — Предательство… Гады сидят у нас за спиной. Будь я проклят, если Деникину не помогает тот самый царек, что на трех поездах носится!..

— В чем дело? — У Степана изогнулась правая бровь, он напряженно слушал и решительно ничего не понимал.

— Приказ из центра — предать суду виновников поражения на Южном фронте, — еще сильнее засверкал белками Терехов. — То есть целый список командиров и комиссаров разных частей, а на нем резолюция Троцкого: «Расстрелять!»

Степан выпрямился и побледнел. Однако поверить этому не мог.

— Постой, — сказал он, тоже приглушив голос, — откуда тебе известно…

— Найденов только что приезжал! Сам, говорит, видел список и резолюцию. Какой-то Енушкевич крутит этим делом, по прямому проводу с Троцким сносится. А первая фамилия в списке — твоя…

Степан молчал. Только стиснутые челюсти выдались под бледной кожей да темным пламенем вспыхнули отведенные в сторону глаза.

Отвязав коня, он вскочил в седло и выехал на дорогу. Терехов догнал, поравнялся.

— Я думаю, Степан Тимофеевич, взять надежных ребят с пулеметом!.. Когда приедут за тобой, окружить эту сволочь…

Степан не ответил. Он торопился в полк.

Коммуна «Заря» эвакуировалась за сутки до прихода белых.

Уже проехали по большаку все городские учреждения, которым не удалось погрузиться в железнодорожные вагоны, уже скрылись вдали походные лазареты, обозы и кухни отступающей армии, а коммунары еще заканчивали хозяйственные дела: крыли соломой хлебные скирды, прятали в укромные места инвентарь. Они как-то по-своему поняли смысл надвигающейся грозы и готовились к этому с тихим неослабевающим упорством.