Чтение онлайн

Я смотрю на происходящее с беспомощным ошеломлением, и наконец Джейн исчезает из моего поля зрения — собратья-христиане уносят ее с собой по узкой долине Мерсер к сияющим огням Кэнэл-стрит.

Джейн попала в струю. Она суперзвезда, ее имя у всех на устах. Ее образ непрестанно повторяется и воспроизводится, и, когда я включаю телевизор в восемь утра на следующий день, Джейн смотрит на меня из студий «Доброе утро, Америка», «Сегодняшнее шоу» и «Сегодня утром на Си-би-эс».

В какой-то момент за последние двенадцать часов она стала воплощением свободы речи, солдатом на передовой свободы. Непрестанно переключая

каналы, я слушаю, как она рассказывает, как победила демонстрантов, открыла их сознание для восприятия нового. Эти заявления об успехе ничем не поддерживаются, но она все равно их делает. Она как Наполеон, который пишет рапорты об успехе из Александрии.

Я переключаю канал, чтобы избавиться от нее, но от Джейн так просто не избавишься. Она повсюду — «Нью-Йорк-1», Си-эн-эн, Эн-би-си, канал новостей «Фокс». Хотя ее наряды меняются для каждой аудитории (черный шелк для «Нью-Йорк-1», двубортный синий костюм для «Фокс»), риторика остается та же, и она непрерывно рассуждает об урегулировании великого спора об искусстве. Ее ответы продуманны и четко выражают мысль, а когда она пускается в семиотические интерпретации («Модница» и «Позолоченная лилия» исследуют тендерные стереотипы: что такое платье? Что значит носить платье?), у меня появляются сомнения. Я подозрительно и осторожно рассматриваю ее. Хотя ниточек не видно, знаю, что кто-то дергает за них за сценой.

«Модница» так и летит с полок. В половине девятого ее не найти ни в одном из семи газетных киосков «Хадсон» на Пенсильванском вокзале. На Центральном вокзале такая же беда, хотя в киоске на нижнем уровне, о котором все всегда забывают, осталось три номера за некстати выставленным «Гламуром».

Рекламодатели звонят с выражением поддержки. Даже после уверенного выступления Джейн сегодня вечером они все еще тревожатся, но их отделы по работе с клиентами еще не получали гневных звонков от христиан, а такая косвенная поддержка конституции никак не повредит их брендам.

Президент «Айви паблишинг» в восторге от натиска прессы. Он и не помнит, когда в последний раз какой-нибудь из его журналов завладевал сознанием нации. В благодарность он сегодня вечером ведет Джейн обедать (если ее не будут записывать для «Перекрестного огня» или не пригласят на «Жесткие вопросы с Крисом Мэтьюсом»), а в следующие выходные приглашает в свое лыжное шале в Вермонте. Он серьезно увеличивает ее рождественскую премию и настаивает, чтобы она пригласила любого дизайнера на свой вкус для переоборудования своего кабинета.

Положение Джейн обеспечено. Средства массовой информации превратили ее в богиню, и, хотя это скоро пройдет, осадок останется. Джейн Кэролин-Энн Уайтинг Макнил теперь неотъемлемая часть «Модницы». Это место ее величайшего триумфа, и она уйдет оттуда не раньше, чем Курц [19] из Бельгийского Конго.

Когда я подхожу к кабинету, меня уже ждет Эллисон. Она стоит у моей двери, прислонившись к стене. Она терпеливо читает «Таймс» и почти с безразличием поднимает голову, когда я пробегаю мимо. Я достаю ключ и открываю дверь. Хотя я ее не приглашаю, она заходит за мной.

— Больше тебе здесь не работать, — объявляет она с места в карьер с довольной улыбкой.

Я ставлю сумку и снимаю трубку, чтобы проверить голосовую почту.

— Ты что, меня не слышала? — спрашивает она, наклоняясь через мой стол.

— Больше мне здесь не работать, — повторяю я. У меня десять новых сообщений, и я хочу взять ручку, чтобы их записать, но Эллисон нажимает на рычаг и обрывает связь.

Она раздражена. Она надеялась

на реакцию, а от вялой апатии ей никакого толку.

— Тебе что, все равно?

— У тебя нет полномочий меня уволить, — говорю я, снова набирая номер голосовой почты. У меня редко бывает десять сообщений, и я почти уверена, что в них во всех какие-нибудь потрясающие новости про Джейн.

— Нет, но у бюро персонала есть. — Она одним движением кисти бросает газету мне на стол. Газета открыта на моей статье про Петера ван Кесселя. Я тупо смотрю на нее. — Ты это разработала и написала в рабочее время в «Моднице». Эта статья принадлежит «Моднице». Ты прямо нарушила подраздел В статьи 43 своего контракта, — победно заявляет она. — Можешь уже начинать собирать вещи. Бюро персонала относится к таким нарушениям очень серьезно, и через три минуты у меня встреча со Стейси Шумейкер. К полудню тебя здесь уже не будет.

Я прижимаю телефонную трубку ухом к плечу и смотрю на нее с легким интересом.

— Это все?

— Разве ты не хочешь знать, почему я это делаю? — спрашивает она почти жалобным тоном. Эллисон хочет спектакля с фейерверком и танцующими медведями, драму, о которой можно будет рассказать своей аудитории на том конце телефонного провода.

Я не собираюсь ей это устраивать.

Вырывая телефон из моих рук, она кричит:

— Ты украла мое повышение! Маргерит говорила, что, как только она возглавит журнал, я стану старшим редактором, но теперь этого не будет, верно? Все пошло не по плану. Джейн теперь чертова героиня, и ее никогда не уволят, никогда, и в этом ты виновата, глупая ты сучка. Маргерит сказала, что я буду старшим редактором, а не ты. Она ко мне пришла с планом. Ко мне, самому трудолюбивому редактору «Модницы». Я этого заслуживаю. Не ты. Не ты, черт побери.

Она выбегает из моего кабинета, что-то выкрикивая о Маргерит, повышении и том, что должно было достаться ей. Я все еще это обдумываю, когда ко мне стучится Делия.

— Слушай, — говорит она, заходя ко мне в кабинет, — мы все слегка потрясены тем, что для Джейн все так удачно обернулось, но ты не можешь весь день сидеть как контуженая.

Я улыбаюсь ей.

— Нет, не в этом дело, хотя такой поворот меня и изумил. Это насчет Эллисон. Я кое-что поняла. Помнишь ее план?

Делия поудобнее устраивается в моем кресле для гостей и кивает.

— Ее блестящий план, который закончился возвышением Джейн Кэролин-Энн Уайтинг Макнил. Да, что-то такое припоминаю.

— Он принадлежал Маргерит.

Она наклоняет голову, не вполне понимая, к чему это я.

— Маргерит?

— Да, Маргерит. Это она за всем стояла. Если верить безумному бреду Эллисон, — а я ему верю, — то в обмен за помощь Маргерит предложила ей пост старшего редактора, как только она сама станет главным. Это многое объясняет, — говорю я, вспоминая, как меня удивила логичность плана. Надо было сразу догадаться, что что-то не так. Сам факт, что Эллисон, которая полностью погружена в свою собственную жизнь, слышала о малоизвестном английском художнике Гэвине Маршалле, должен был навести меня на подозрения.

— Мне нравится, — говорит Делия, подумав минуту. В ее голосе чувствуется уважение. — Объединение с народом. Заговор кажется местным — как хитро. Надо запомнить.

Возможность сочетания исследовательских способностей Делии и умения Маргерит манипулировать людьми меня пугает, и я как раз собираюсь переубеждать ее в пользу добра, как вдруг телефон звонит. Я смотрю на экран. Хотя номер мне незнаком, но я уже знаю, что это из бюро персонала. Эллисон работает быстро.

— Пойду уволюсь, — говорю я Делии, и меня совсем это не тревожит. За последние сутки жизнь приобрела странную нереальность или сюрреальность, и то, что раньше имело для меня значение, теперь не имеет. Меня не пугает обмен должности старшего редактора в «Моднице» на единственную статью в «Нью-Йорк таймс» в три тысячи слов. Обмен вполне равнозначный.