Метка
Шрифт:
Верити убегает, прежде чем я успеваю поблагодарить её и попрощаться.
Мне остаётся только молиться и надеяться, что Оскар получил мою записку. Надеяться, что он придёт. Встречу я назначила в музее. Там тепло, не надо платить за вход, всегда много народу, и никто не заподозрит в нас заговорщиков. Я не собиралась планировать кражу со взломом, но поговорить мы можем о чём угодно.
Увидев Оскара у столика регистрации, я готова
По дороге я передаю Оскару листок бумаги, полученный от Верити. Это план здания и инструкции, где найти конфискованные доказательства. Я шёпотом пересказываю сообщение Верити. Оскар хмуро кивает. Не так уж он и поражён – вероятно, давно предполагал, что тайник могут обнаружить. Он кладёт план в карман куртки, и мы некоторое время молча рассматриваем какой-то экспонат. Потом Оскар поворачивается ко мне и нежно убирает со лба отросшую чёлку, открывая синяк. При виде красно-синего пятна он морщится и тихо спрашивает:
– Что случилось? У тебя каждый раз новые раны. Взяв меня за руку, он внимательно осматривает заживший порез. Я вдруг чувствую, какие тёплые и сильные у него руки, а кончики пальцев, которыми он проводит по моим знакам возраста, жёсткие.
– Может быть, тебе пора завести телохранителя?
– Предлагаешь свою кандидатуру? – со смехом выдёргиваю я руку.
– Мы, переплётчики, известны своей устрашающей внешностью. Оскар тоже смеётся, и я с улыбкой слушаю его смех.
– Леора, какой ты хочешь остаться в памяти потомков? – неожиданно спрашивает Оскар. – Какие знаки ты собираешься нанести себе на кожу?
Странный вопрос, даже какой-то неприятный. Однако Оскар совершенно серьёзен. Глубоко задумавшись, я закрываю глаза. Каким он будет, мой первый знак? О чём я хочу рассказать моим детям, когда они станут читать меня? Какой я хочу остаться в памяти следующих поколений? Что может быть настолько важным, чтобы остаться на коже в веках?
И ничего не придумывается.
Я мысленно перебираю всё, что мне хотелось бы сделать: достичь высших степеней мастерства чернильщицы, выйти замуж, родить детей.
Но стоит ли всё это вечной памяти? Стоит ли памяти моя жизнь, если она всего лишь искра в огромном костре? Знаки на моей коже мало чем будут отличаться от знаков многих других отмеченных.
В голову закрадывается крамольная мысль: возможно, мы не так уж много узнаём о человеке, прочитав его книгу. Мы никого не можем узнать по-настоящему.
Прогоняю предательские размышления и перевожу взгляд на Оскара.
– Не знаю, – честно отвечаю я. – Наверное, не успела как следует подумать. А ты что скажешь? Оскар недоверчиво смеётся в ответ. – Ты серьёзно? Не успела как следует подумать? Мы живём ради этого, а ты не успела как следует подумать? Я только молча пожимаю плечами, и Оскар преувеличенно удручённо качает головой. Сливаясь с толпой посетителей, мы переходим из зала в зал.
– У меня есть один знак – свидетельство окончания первого года обучения мастерству переплётчика. И ещё знак на семейном древе, где стёрли папу. – Оскар пожимает плечами. – Я хочу прожить достаточно долго, чтобы на моей коже появились ещё какие-то знаки… – Его голос медленно затихает.
– Я понимаю.
– Может быть, большего мне и не
нужно, – тихо продолжает Оскар. – Только чтить память отца, и чтобы памяти обо мне хватило на нас обоих. Мы смотрим друг на друга, и в это мгновение я понимаю, какой хочу остаться в памяти. Я хочу, чтобы помнили мою борьбу за память о папе. В глазах у нас стоят слёзы. Оскар прижимается своим лбом к моему.– Всё будет в порядке, Леора.
Едва дыша, я смотрю Оскару прямо в лицо.
Куратор музея ведёт к центральному экспонату группу посетителей, и мы с Оскаром расходимся. Гид хмуро оглядывается на нас, и, взявшись за руки, мы торопливо сворачиваем в соседний зал, пряча смущённые улыбки.
Несколько минут я стою, привыкая к сумраку, а Оскар делает шаг в сторону, натыкается на что-то с глухим стуком, и улыбка на его лице тает.
Мы забрели в зал за зелёной дверью. Посередине аквариум, в котором покачивается человек с пустой кожей. Оскар врезался в стеклянную стенку этого ящика и устроил внутри небольшие волны. Локти человека, поскрипывая, трутся о стекло.
Мы окружены. Со всех картин, со всех рисунков на стенах на нас смотрят пустые. Алебастрово-белые надгробия белокожих и их тайны. На некоторых картинах пустые изображены с раздутыми животами, словно ложь и зло, которые они скрывают, переполнили их и готовы разорвать тела изнутри. Судя по глазам, пустые слишком многое видят, слишком многое знают и слишком многое прячут от окружающих.
На одной из картин изображён пустой, отрезающий руку отмеченного знаками. Мятежник отбирает у отмеченного его годы, его знаки, его жизнь.
Зал доверху наполнен злом. Зло сочится с картин и надписей на стенах. Повсюду записи об ужасах, некогда творимых пустыми, воспоминания пострадавших отмеченных. Ничто не мешает вообразить, что мы окружены иллюстрациями к сказкам. Но всё это было на самом деле, и забывать об этом нельзя.
Фигуры пустых напоминают скелеты, нет, скорее призраков. Но нас преследуют лишь образы пустых. Сами мятежники изгнаны, их больше нет. Угрозы нет. Однако страх мой слишком настоящий, и сила пустых слишком осязаема.
– Терпеть не могу это место! – шепчу я Оскару.
Сжав мою ладонь, он что-то бормочет, похлопывая по карману, где спрятаны инструкции Верити. Слов не разобрать, но напоминает что-то вроде: «У каждого свои секреты».
Дома, едва захлопнув за собой дверь, я слышу мамин голос:
– Леора, ты пришла? Подожди, я сейчас спущусь! Мама идёт по лестнице, сжимая в руке лист бумаги. На её лице странное выражение – смесь страха и облегчения.
– Сегодня пришло письмо. Назначен день церемонии взвешивания.
Извещение на плотной гербовой бумаге гласит: взвешивание папиной души состоится через две недели.
Времени совсем мало.
Глава тридцать первая
Когда мне было семь лет, я украла печенье.
Украла прямо из пекарни, где сейчас работает Себ. Попроси я тогда маму купить сладкого, она бы отказалась – это я знала наверняка. Печенье лежало на полке, совсем близко, и я не выдержала. Дождалась, пока и пекарь и мама отвернутся, и быстро опустила в карман пальто посыпанное сахаром плоское колечко.