Чтение онлайн

Глава 68

Вейя, казалось, только задремала, как снова пробудилась, всё ещё чувствуя настойчивые и в тоже время ласковы губы Тамира, его дыхание на коже, и твёрдость каменную внутри. И не приснилось ничего — ощутила на себе тяжесть рук хазарича — он даже во сне обнимал, не выпуская от себя, к себе прижимал, не позволяя отстраниться ни на долю. Вейя и не поняла сразу, ночь ещё была или утро уже, но, чтобы ни было, не хотелось выбираться из-под тёплых шкур, отстраняться от горячего Тамира, который грел жарче костра. Вейя слышала его размеренное дыхание и не шевелилась, окутанная терпким ароматом его кожи — трав крепких, его сильное здоровое тело, вселяя защиту, уже не таким чужим казалось.

Он согласился отца отыскать Гремислава — эта мысль, как ушат ледяной воды, пробудиться быстро вынудила, из сонного марева выдернув. Вейя вспоминая то, что сказал ей Тамир, и то, что отвечала она — на что согласилась, и по телу теперь кипяток пронёсся, будоража. Всерьёз говорил хазарич, Вейя понимала это по глазам его, по голосу, что всё ещё слышала она глубоким, будто

грозовыми раскатами, отголоском внутри себя. Вейя не понимала того, что творилось сейчас внутри, с каждым вздохом рядом с ним утягивало то в смятение жгучее, то в тёмный томительный поток его ласк и желания бурного, сминало Вейю, заставляло выдыхать постыдные стоны — даже вспоминать неловко, и Вейя лежать на одном месте не могла: всё тело зудело, и хотелось бежать от собственных невыносимых чувств, к которым коснулась едва. А ещё какой-то переполненности, которая наваливалась приятной тяжестью. Он не пугал, а заставлял испытывать то, о чём Вейя и мыслить не должна. Не это должно заботить. Не должно быть так, чтобы он занимал всё существо, заставляя позабыть обо всём, что волновало, что должна сделать, заставляя сладко дрожать и слабеть коленам, стоит только вспомнить, чтобы было здесь — в широком жилище на краю степи при свете очага жаркого. Да как ни пыталась отгораживаться, непроницаемые, как ночь, глаза жгли, стоило только веки прикрыть. Он врывался в самую глубь, чувствовать себя желанной, самой важной для него — это волновало. Волновало, что он возжелал сделать её своей. От одного осознания этого всё внутри переворачивалось и рушилось привычное, оставляя Вейю без опоры. Пусть будет, как он хочет. До поры. Пока она в его постели, пока она зависима от него, в конце концов, с ним она имеет хоть какую-то защиту и надежду, а что будет дальше — Макошь покажет. И нужно выкинуть всё из головы, сердца. Хазарич может и передумать, до того времени, как он вернётся, многое может перемениться. Угаснуть может его буря, страсть опаляющая, утягивавшая Вейю в водоворот сумятицы полной.

Вейя нахмурилась — эти мысли не приносили радости, хоть должно наоборот быть, надеяться на то должна, что не захочет её, надоест, прогонит, и она уйти сможет, вернуться назад. Вейя задержала дыхание, сглатывая подступивший ком, ядом закралось сожаление, что так может случиться — и в самом деле прогнать. Ведь Огнедара тоже желанна была…

Вейя поёжилась, колючий холод неизвестности — чем всё это может закончиться — прошёлся по плечам. Отринуть всё это должна от себя и о главном думать — твердила.

Затылок опалил глубокий вдох, и пальцы Тамира сжалось на плече, закаменели, заставив застыть и остановиться терзаниям. Выдохнув, он пошевелился, просыпаясь окончательно, застыл на миг всего, да тут же к себе притянул, ближе к телу горячему Вейю, в руках её почувствовав. Мурашки прошлись по спине, ощущая всей кожей ладонь на бедре Вейи, что принялась чуть поглаживать ласково, будоража сызнова.

— Не спишь уже, пустельга? — он задрал подбородок, на дымник глянул, где виднелся клочок ещё сумрачного, но уже не такого чёрного неба.

То, что рано слишком, понять можно было и по тому, какая тишина стояла за толстыми стенами жилища аила, но и до рассвета, кажется, недолго. Стоит только чуть посветлеть окоёму, и Тамир со своим войском покинет аил, а Вейя здесь останется. Как бы хотела с ним поехать — быть в неведении ещё неизвестно сколько предстоит, вымотают только. Ждать до слёз не хотелось.

— Возьми меня с собой, хазарич, — Вейя зажмурилась в ожидании, что рассердила его только, но Тамир молчал, будто не услышал её, а потом вдруг ласкать перестал, пошевелился.

 Обхватив за талию к себе развернул, вынуждая запрокинуть ногу и сесть верхом на нём, как наездница на жеребца, во всей наготе. Вейя ощутила, как щёки затлели румянцем, теперь видела его всего, и он её тоже. Чувствуя горячую тугую плоть, что упиралась в её, смущение невыносимое сковало, собираясь тяжестью внизу живота — нарочно хазарич смущает её? Но взгляд чёрных, как угли, горящих глаз на грудь скользнул, заставляя дрожи пролиться по телу щедрым ковшом, томлению сладким сжать соски. Он не торопясь опустил взгляд ещё ниже, задерживаясь мучительно долго. Твёрже и жёстче вдавливались в бёдра его пальцы, а по горлу кадык напряжённо прокатился. Вейя невольно на грудь волосы перекинула, чтобы закрыться, чтобы не чувствовать то, что внутри против воли зарождалось — невыносимое томление и теснота, влагой проступавшее и заставшее пеплом тлевшим просыпаться на его кожу. Тамир тёмные брови свёл, и губы, обрамлённые чёрной порослью, в твёрдую линию вытянулись, легла какая-то мука на его чуть сонное красивое безумно в сумрачном свете жилища чужого мужественное лицо. И снова желание глупое жгучее возникло — коснуться его. Кожи с латунным отливом, обласканной степным оком, волос буйных гладких, твёрдых мышц. Весь он будто из горячего вихря соткан, молодой, неумолимый, пылкий.

Вейя, насмелившись, всё же взгляд опустила ниже, скользнув по шее сильной, разлёту ключиц, на вздымавшуюся в дыхании размеренном широкую грудь, на твёрдый мускулистый живот с чёрным ручейком, стекавшим от пупка к самому паху, такой бесстыдной, заставлявшей направить взгляд ещё ниже. Но взгляд за отметину зацепился на боку, так похожий на зарубцевавшийся ожёг. Тамир наблюдал спокойно и не мешал ничему.

— Что это означает? — провела по кайме самой, в которой угадывалось крыло птицы, запутанной в какой-то неведомой ей шаманской вязи. Вспомнила, что говорил он о том, что мать его языку руси учила, и вовсе стало

любопытно, хоть то Вейе знать ни к чему.

— Расскажу тебе потом, когда время на то будет, любопытная пустельга, — ответил глухо, испытывая взглядом внимательным по-прежнему.

Вейя закусила губы, верно, от досады, что без ответа её оставил. Огладив метку чудную, тут же задохнулась от нового прилива жара, когда вздрогнула под ней призывно его ставшая совсем каменной плоть. Тамир, зашипев нетерпеливо, подхватил под бёдра, приподняв, резко толкнулся своими бёдрами, проникая вглубь — и опомниться не дал. От неожиданности глотнула воздух, потеряв опору, опрокинулась на его грудь, позволяя входить в себя, размеренно скользя, дрожа от того, как готова была к тому, терлась затверделыми сосками о его грудь до ярких всполохов перед глазами, позволяя томлению разливаться рекой по телу, наполнить до краёв сызнова, позволяя Тамиру почти убить себя, хвататься за него спасительно, сжимать бёдрами, вздрагивая от тугих твёрдых толчков. Волосы разметались по его груди, оглаживая, гладкая кожа плеч Тамира под ладонями горела, лицо кагана было так близко, что Вейя тонула в черноте кипящей его глаз, в которой купал её хазарич нещадно, губительно, слишком, чтобы вынести, смотря неотрывно, проникая всё быстрее. До тех пор, пока в охапку её не сгрёб, одним рывком — только и охнуть успела — опрокинул на живот, навис сверху, входя сзади, прижимая весом своим к постели, продолжая вбиваться. Вейя задохнулась, привыкая, раскачивая бёдрами, а он на кулак волосы намотал, потянув так, что только навес могла видеть и прореху дымника, в котором чуть подёрнулся заревом небоскат. Мощные удары бёдер о ягодицы стали влажные, Тамир брал всё рьяней, резче, почти рывками, вышибая дыхание и тихие стоны. Вейя чувствовал внутри себя бившуюся плоть, до сладкой звенящей боли, что заплескалась в животе, растекаясь по бёдрам, только и оставалось вцепиться пальцами в шкуры, изнемогая так, что осколками ранящими по телу дрожью сладкая судорога удовольствия прошлась, толкая Вейю куда-то на край пропасти. Тамир, издав грудное рычание, дёрнул бёдрами, рывком подбрасывая Вейю вперёд, излил в разгорячённое сжимавшее его туго лоно мужское семя, бурно, протяжно. А следом навис сверху, едва касаясь, губами горячими скользнул по оголённой взмокшей шее, разгоняя по телу наслаждение, да тут же зубами кожу прикусил, оставляя горящий болью след, расползшийся по плечу тлеющими углями удовольствия. Вейя задышала часто, судорожно, в немом стоне ловя губами воздух, в себя никак не могла прийти, испытывая волну за волной душащее удовольствия — да разве можно так? Тамир выпустил волосы, и Вейя обмякла, безвольно на постель упав в шкуры, без сил совершенно стала, что не могла пошевелиться даже, хоть плачь.

— Оставайся здесь сколько нужно, — опустился тяжестью на слух грудной чуть хриплый голос Тамира, — Минай халуун омогтой Намар, Минай[1]... — Тамир смолк, но тут же добавил твёрдо, — ...мне идти нужно…

Вейя зажмурилась, сердце, и без того колотившееся жарко, в бег пустилось от волнения, от желания задержать, хоть ещё на немного, да только зачем? Бессильно смяла в пальцах мех, когда он, вынув плоть из неё, поднялся, оставляя лежать, распластавшись одну. Молча наблюдала, как он вокруг остывшего очага по жилищу ходил бесшумно — хотя глыба огромная, собираясь, облачаясь в одёжу свою многослойную грубую, как будто всегда было так: то, что она в его шатре, а он одевается после ночи с ней, после соития, не порываясь смыть даже следов этой ночи, волнением обдало, как всё представилось правильным, слишком сближающим. Слишком. Вейя забылась, рассматривая его всего, крадя из темноты уходящей ночи. Волосы тёмные Тамира, подсвеченные багрянцем углей, чуть растрёпанные, падали на глаза и скулы, скрывая его строгий, немного хмурый, верно, от дум предстоящего похода взгляд. Полоснуло вдруг лезвием холодным — сама того не ожидала — ревность: сколько так рабынь своих он истязал, а они, как Вейя сейчас — наблюдали за ним и давили ком в горле? И сделать ничего не могла, аж слёзы на глазах проступили от бессилия. Разозлилась страшно. С чего так думать должна? Он же силой её взял и говорить запретил, на ложе своё швырнул, как вещь какую. И нужно помнить то, что нужно ей от него. Ей! Чтобы отца вызволил или весть о нём привёз.

Глаза затуманились, слёзы всё же тяжело скатились с ресниц, висок обожгло влагой, а в груди остыл пожар, рвалась наружу обида, только каган был здесь не причём…

Тамир, справляясь с кушаком, вдруг повернул голову, будто мысли сейчас её услышал, будто слёзы беспричинные мог видеть в полутьме. Вейя вздрогнула и отвернулась тут же, сжав в горечи губы, досадуя на себя, задыхаясь и злясь на слабость свою, что допустила внутрь, а теперь дробило, вместо того чтобы принять всё и ждать. За что ей недоля такая выпала, за что?! Сплела дорожку с хазаричем этим, что душу всю вывернул за одну ночь только. И, как назло, шкуры ещё источали его запах будоражащий, крепкий, оседавший тяжестью в голове, все мысли перебивая. Вейя теперь понимала, почему Огнедара взглядом неотрывным его провожала каждый раз. Понимала…

За пологом плотным и в самом деле голоса послышались, а после оклик раздался — кажется, голос Сыгнака.

 — Да иду я! — выругался Тамир на языке полянов, и губы Вейи невольно дрогнули в улыбке.

Веки прикрыла дрожащие, чтобы унять глупое ненужное чувство. По ту сторону послышалось досадливое беззлобное, почти отцовское бормотание Сыгнака, а после затихло всё вновь. А Вейя дыхание задержала, и всё тело занемело от напряжения. Зажмуриваясь сильнее до звона, не зная, чего хочет: чтобы каган вновь приблизился или вышел уж скорее, оставив её в покое, наконец.