Месть прошлого
Шрифт:
Майяри подалась ближе к вскипевшему оборотню и прижалась к его боку.
– Я тоже не понимаю, – призналась она, и лицо Шидая смягчилось.
– Странный ты ребёнок, Майяри, – мужчина приобнял её. – Ты росла в суровых условиях, но в тебе нет жестокости.
– Она во мне есть, – не согласилась девушка.
– Я не про эту жестокость, – улыбнулся лекарь. – Я про жестокость, которая растёт из себялюбия. Себя тоже можно любить по-разному. Иногда эта любовь возвышает тебя, а порой затмевает глаза и ослепляет разум. И ты уже никого, кроме себя, не видишь. Ты видишь, Майяри. Поверь, видеть – это хорошо. Если ты видишь других, то твоё собственное отражение день ото дня будет красивее и заглядывать в зеркало станет приятнее. Поверь старому волку. У меня были моменты, когда я в зеркало смотреть не мог. Именно в такой период я и познакомился с Ранхашем. Шерех, видать, решил, что раз и у Ранхаша, и у меня шансы на жизнь низкие, то сложенные вместе мы как-нибудь выберемся. И ведь не прогадал, старый пройдоха! – Шидай рассмеялся. – Уже через три месяца я составил первый
– Хорошая штука, – Шидай одобрительно посмотрел на пустую рюмку. – Я, первый раз выпив эту настоечку, такое облегчение ощутил! Из-за тебя, поганки, две недели на взводе был, а тут отпустило.
Наклонившись, лекарь подобрал книгу и весело приподнял брови.
– Вот это да… Не знал даже, что её теперь и в школе изучают, – признался мужчина, с интересом перелистывая страницы. – Вот про эту знал, «Черепная латка». Тоже моя придумка. Ох, как подумаю, сколько всего успел за жизнь сотворить, сам себе завидовать начинаю. А ведь мой отец был уверен, что я брошу «увлечение лекарством». Уж больно непоседлив я был, драки и приключения любил, на месте сидеть не мог, постоянно меня куда-то ноги несли. А лекарство всё же ремесло солидное, усидчивости требует, не под мой темперамент. Ан нет! Кем я только в своей жизни не был: балагур, бард, путешественник, учёный, воин, сыскарь… Всё временно, всё ушло, пусть и не бесследно. А вот лекарем я всегда оставался. Ну кроме периода, когда пьяницей был…
Лекарь закрыл книгу, уложил её почему-то в шкатулку с записями хайрена Игренаэша и присел на кровать.
– Среди начинающих лекарей поверье есть, что первая сложность в ремесле, с которой ты должен будешь самостоятельно справиться, и определит твой путь. Если это будет серьёзное ранение в ногу, то станешь мастером по ногам. Если спина, значит, по спинам. Я думал, что стану мастером по мизинцам, – господин Шидай весело сморщил нос. – Первый раз без учителя мне довелось лечить оборотня, пострадавшего в стычке с вольными. Разбитая голова, стрела в груди… Трещину в черепе почему-то залатать было не сложно. Сердце остриё лишь оцарапало, такой ранкой оборотня не убьёшь. Хуже было с лёгкими. Но и с тем справился. А с почти отрезанным мизинцем я так намаялся, что уж думал совсем его оторвать и выбросить к Тёмным! Спроси меня сейчас, как голову лечил, как с сердцем разбирался, что с лёгкими делал – ничего не отвечу! А вот мизинец этот помню.
Майяри внимательно слушала лекаря, не торопила, предчувствуя, что эти детали чем-то важны.
– И как-то сложилось так, что путь мой пошёл по самой, как мне тогда казалось, пустяковой ране – по сердцу. Ну и голове ещё, но больше я был известен в Салее именно по сердцам. Ты знаешь, у нас сердца лечат в основном от ран. Боги-создатели озаботились тем, чтобы дать нам, живущим более тысячи лет, крепкие и сильные сердца, способные вынести многое. Каждая часть нашего тела обновляется в течение десятилетий, истёртые суставы молодеют, кости укрепляются, органы здоровеют… Всё это для того, чтобы к тысяче лет от нас не осталась горстка праха. Пусть мы не так плодовиты, как люди, но наши дети крепче, здоровее и дожить до совершеннолетия им проще. Врождённые недуги случаются у нас так редко, что они никого не заботят, кроме, может, родителей. Родился больной ребёнок, так, может, для него и благо умереть в нежном возрасте, не успев вкусить разочарование неполноценной жизни? Нож в сердце – куда более частая болезнь для долгоживущих рас. Поэтому мы знаем его строение, но плохо представляем причины, по которым оно иногда отказывается работать у новорождённых. За всю свою жизнь я знал только восемнадцать оборотней, которые родились с плохим сердцем. Среди них был Ранхаш и… – Шидай запнулся и помрачнел, – и кое-кто ещё. Признаюсь, врождённые проблемы сердца меня мало интересовали, пока у меня на руках не описался Ранхаш.
Почти убаюканная рассказом Майяри непонимающе моргнула, а лекарь почему-то ехидно посмотрел на закрытую дверь.
– Уже после рождения стало ясно, что с Ранхашем что-то не так. Очень вялый, болезненный, с плохой реакцией и малым весом. Лекари тут же его проверили и выявили редкую проблему – отклонения в строении сердца. Небольшие, но сердце – тот орган, механизм которого должен быть безупречен. А теперь представь его мать, – взгляд лекаря похолодел. – Её ребёнок родился с редчайшей болезнью. Именно её сын, которому она пророчила блестящее будущее. Она не могла и не хотела верить, что такая женщина, как она, могла родить нежизнеспособного ребёнка. Если Руахаш посчитал, что боги наказали его, то Менвиа решила, что оскорбили. Она была вне себя от ярости и гнева! Родить ребёнка с болезнью, от которой страдают слабосильные люди… – Шидай помолчал, переживая внутри вспышку гнева, и уже спокойнее продолжил: – Наверное, её можно понять. Всё-таки воспитывали её с мыслью, что она особенная, что достойна только лучшего, чуть ли не сами боги обязаны оказывать ей покровительство… Наверное, можно было бы понять, но я не могу. Настолько не могу, что готов шею ей свернуть!
Майяри подалась ближе к вскипевшему оборотню и прижалась к его боку.
– Я тоже не понимаю, – призналась она, и лицо Шидая смягчилось.
–
Странный ты ребёнок, Майяри, – мужчина приобнял её. – Ты росла в суровых условиях, но в тебе нет жестокости.– Она во мне есть, – не согласилась девушка.
– Я не про эту жестокость, – улыбнулся лекарь. – Я про жестокость, которая растёт из себялюбия. Себя тоже можно любить по-разному. Иногда эта любовь возвышает тебя, а порой затмевает глаза и ослепляет разум. И ты уже никого, кроме себя, не видишь. Ты видишь, Майяри. Поверь, видеть – это хорошо. Если ты видишь других, то твоё собственное отражение день ото дня будет красивее и заглядывать в зеркало станет приятнее. Поверь старому волку. У меня были моменты, когда я в зеркало смотреть не мог. Именно в такой период я и познакомился с Ранхашем. Шерех, видать, решил, что раз и у Ранхаша, и у меня шансы на жизнь низкие, то сложенные вместе мы как-нибудь выберемся. И ведь не прогадал, старый пройдоха! – Шидай рассмеялся. – Уже через три месяца я составил первый вариант печати. Прислушивался к сердечку моего мальчика, – в голосе мужчины разлилась нежность, – поправлял его ритмы, чтобы Ранхаш не задыхался и не деревенел от боли, и рисовал. Тогда она ещё была очень несовершенная, но с годами я её доработал, правда, появилось много лишнего, побочные эффекты… В целом не страшно, но иногда неудобно. Мне неудобно, – Шидай опять бросил красноречивый взгляд на дверь.
– А совсем вылечить никак нельзя? – расстроилась Майяри.
– Как тебе сказать? – Шидай почесал заросшую щетиной щёку. – В чём причина, я разобрался к моменту создания печати. Но лезть исправлять рискнул, только когда Ранхашу исполнилось восемь. Я два века не практиковался и подрастерял хватку. Да и пьянство, знаешь ли, твёрдости руки не способствует. Я сперва изучил врождённые недостатки сердца у людей, там они чаще встречаются, опять начал лечить, резать тела, ковыряться… кхм-м-м… А потом уже подправил сердце Ранхашу. Очень боялся, – признался оборотень. – Страшно разрезать грудь собственного ребёнка. Думал, никогда не решусь. Но Ранхашу было так сложно. Физически он развивался медленнее других детей и очень из-за этого переживал. Он не мог бегать с остальными, учиться ездить верхом… даже детский лук натянуть для него было сложно.
Майяри невольно приподняла брови. Лук, предназначенный для ребёнка-оборотня, и ей было сложно натянуть в восемь лет.
– И я решился. Месяц потом как в дурмане ходил, поверить не мог, что всё же не угробил мальчишку. И всё пошло на лад. Сердечко порой заходилось, сбивалось, но оно было всё ещё слабое. Со временем укрепилось. Как ему было не укрепиться? Ранхаш так носился, что я думал, ноги сотрёт! Он был слабее сверстников, и ему пришлось приложить много усилий, чтобы нагнать их. Знаешь, Майяри, я им очень горжусь. Ему было сложнее, чем многим, но он справился. Он очень старался, хотел стать сильным и не жаловался. А если плакал, то только в укромном уголке и мне в рубашку. Два года были наполнены опьяняющими успехами. А потом Менвиа вспомнила, что у неё есть сын. И, видимо, если судить по успехам в учёбе, всё же достойный такой матери! – мужчина опять вскипел и разъярённо прошипел: – Дай боги, чтобы в этом мире всё же не нашлось ребёнка, достойного такой матери! Дальше ты знаешь. Нас разлучили, и это пагубно сказалось на здоровье Ранхаша, проблемы опять участились, и его всё же вернули мне. После этого его здоровье улучшилось, он опять окреп, с возрастом проблемы случались всё реже и реже, но… – лекарь грустно улыбнулся, – они всё же случались. По-видимому, я что-то не досмотрел, что-то упустил, не доделал… Всё-таки не хватило опыта. Мне бы ещё раз посмотреть, нормально исследовать его…
Мужчина умолк, и Майяри нетерпеливо дёрнула его за рубашку.
– Что не так?
– Менвиа, – мрачно протянул Шидай. – Надо было всё-таки её отравить. Она так часто вмешивалась в нашу жизнь, указывала Ранхашу на семейный долг, якобы он обязан удвоить славу предков, говорила ему, что он Вотый, Вотый, Вотый! И это пришлось на самый бурный период его юности, когда хотелось делать всё по-своему, когда указки взрослых оскорбляли, когда чужое пренебрежение уязвляло, когда хотелось сотворить что-то, чтобы окружающие пожалели о своих словах. И он стал просто Вотым. Со временем волнения юности, побудившие его к этому перевоплощению, улеглись и исчезли, но исчезло и желание делать что-то для себя. Ранхаш стал равнодушен к себе. Помнишь, как мы уговаривали его ногу полечить? Он, кстати, опять хромает. Так помнишь? – девушка кивнула. – Вот так же я уговариваю его полечить сердце. Мне не позволяют этого делать.
– Так дайте усыпим его, свяжем…
– Я пробовал, – Шидай поморщился. – Но во сне сердце стучит ровно, спокойно. Мне нужно исследовать его в тот момент, когда оно взволнованно, когда его ритм сбивается, чтобы я мог определить, в какой именно момент происходит сбой, где он происходит, в какой части сердца. Ранхаш не хочет мне помогать! Если его сердце и начинает шалить, мне об этом не говорят. Зачем? Если тело придёт в негодность, значит, закончится его служба семье Вотый. Только и всего! А что со мной будет, это не так важно. Да, Ранхаш?
Дверь отворилась, открывая взглядам невозмутимого харена.
– Всё не так плохо, госпожа Майяри, – уверенно заявил он. – Моё сердце болит редко, очень редко. И это не те боли, что мучили меня в детстве. Печать прекрасно справляется и вмешивается даже тогда, когда её помощь не требуется.
– Печать справляется, потому что я рядом, – осадил его Шидай, – а ты постоянно норовишь смыться куда-нибудь без меня.
– Господин Ранхаш, – Майяри – немного сонная и странно спокойная – посмотрела на харена, – как я могу вас полюбить?