Чтение онлайн

Так как Король питал безоглядное доверие к Виконту де Тюренну, и он знал, что тот разбирается лучше, чем никто, в такого сорта вещах, он ему сказал, поскольку тот не назвал ему кого бы то ни было, кто не имел бы изъяна, он сам назовет ему того, кого он полагал наиболее достойным этой должности. Этот Генерал ответил ему, что он бы это уже сделал, если бы не боялся огорчить Его Величество. Но, наконец, поскольку интересы его службы не позволяют ему ничего от него скрывать, он скажет ему откровенно, что не знает никого во всем его Королевстве, более способного командовать армией, вроде той, какую Его Величество должен использовать с этой стороны, чем Маркиз де Креки. Он в то же время напомнил ему о множестве вещей, какие тот исполнил достаточно славно; между прочим, как тот прорвался в Аррас, когда три Генерала, стоявшие во главе армии Испании, осаждали его; о вылазках, какие тот предпринимал после того, как туда вошел, и как, наконец, тот не был из тех, кто внес наименьшую часть в защиту этого города.

Король ничего не ответил ему поначалу, потому как был убежден, что тот, в пользу кого с ним говорили, имел теснейшие связи с Месье Фуке. Женщина, на какой тот женился, должность, какую тот затем купил по большей части на деньги Суперинтенданта, крупный пансион, какой тот от него получал, и тысяча других

подобных вещей настолько предубедили его сознание, что он не мог отринуть их иначе, как с большим трудом. Итак, Месье де Тюренн, понимая, что это молчание не предвещало ему ничего хорошего, предпринял последнее усилие, прежде чем бросить своего друга — вновь взяв слово без всякого страха, он сказал Королю, что ни в коем случае не отречется от того, что он был другом Маркиза; но каким бы он ни был ему другом, Его Величество должен быть убежден, если бы он знал более способного человека, чем тот, в его Королевстве, или даже равного ему, он бы назвал ему его в ущерб тому; но когда сегодня идет речь о начале войны, последствия которой могут быть более грандиозными, чем об этом думают, он бы изменил своему долгу, скрыв от него, если он лишится человека, вроде этого, он нанесет себе невосполнимую потерю; только ради этого резона он не назвал ему Маркиза де Юльера, кто был ему таким же другом, как и другой, если даже не большим; он бы мог ему сказать, что этот довольно хорошо знает свое ремесло, и он бы ему в этом не солгал, но так как он видит еще и большую разницу между тем и другим, он уверен, что правда должна быть превыше уважения, какое он к нему испытывал.

Потребовалось бы не меньшее усилие, чем это, дабы обязать Короля восстановить Маркиза де Креки в чести его добрых милостей. Хотя этот Принц является наилучшим и самым человечным из всех людей, существуют определенные вещи, от каких он нелегко отрекается.

/Благоволение к Виконту де Тюренну./ К тому же, это был обычай Двора — никогда не переводить человека сразу из опалы в милость. Это должно было происходить шаг за шагом, иначе боялись, как бы не сложилось мнение, что он был наказан несправедливо; но, наконец, так как не существует такого общего правила, какое не имело бы своего исключения, Король, увидев себя столь сильно теснимым, согласился отдать Маркизу командование над армией, о какой шла речь. Его Величество проявил это благоволение ради Виконта де Тюренна, потому как он недавно заявил во всеуслышание, якобы он не знал другого столь мудрого человека в своем Королевстве, чья репутация была бы так выгодно утверждена в армейских делах. Кроме того, он произнес в то же время и другое заявление, что было ему точно так же выгодно, а именно, что только его он избрал, дабы преподать ему самому ремесло войны, и он не желал в этом никакого иного наставника. А так как это означало бы в некотором роде противоречить самому себе — отказать ему в удовлетворении его просьбы, поскольку тот несгибаемо настаивал, будто бы дело тут исключительно в его службе, он не пожелал еще и дальше выказывать свою досаду.

Заявление, какое Король сделал вот так в пользу Виконта де Тюренна, добавило тому немало завистников при Дворе, тем более, что Его Величество частенько запирался вместе с ним, и они проводили в беседе по два или три часа кряду. Особенно Маркиз де Лувуа терпел от этого невероятные муки, потому как он не мог решиться склониться перед этим Генералом; он боялся, как бы тот не воспользовался удобным случаем этих встреч и не навредил ему подле Его Величества. К тому же, чем больше тот находился подле него, тем более нетерпеливо он страдал, что кто-то другой разделял его благорасположение. Между тем, он получил еще и другое унижение с другой стороны; Пегийен всегда был фаворитом Короля, хотя, правду сказать, ему в этом больше повезло, как говорят обычно, чем он приложил к этому стараний. Во-первых, что до его персоны, то не было ничего более жалкого. Он был очень мал и очень нечистоплотен; но так как о людях не судят по наружности, это был бы еще совсем небольшой изъян, если бы он восполнял его гибким и любезным разумом, таким, какой и надо иметь в отношениях с Принцами, и даже по отношению ко всем на свете, дабы сделаться приятным. Но он был настолько горд, что даже Король не был избавлен от его выходок. Он пожелал насладиться одной Дамой, вопреки воле Короля, и из-за того, что Его Величество захотел было его от нее отдалить под предлогом какого-нибудь вояжа, дабы отсутствие смогло бы его излечить, он настолько пренебрег всяким к нему почтением, что тот был обязан посадить его в Бастилию; но он не оставил его там надолго, хотя Министр и даже большая часть Двора весьма бы этого желали. Король вернул его в свое окружение по истечении нескольких месяцев, и он прижился там лучше, чем никогда. Однако, после столь неосторожного, если не сказать, столь наглого поступка, как противиться в лицо своему мэтру, он делал гораздо худшее во всякий день по отношению к Министру, к кому он не имел абсолютно никакого уважения. Король, сразу же по выходе из Бастилии, сделал его Генерал-Лейтенантом своих Армий, и он отправился командовать в этом качестве в лагерь, что прозвали лагерем Тачек, потому как там было переворочено много земли, и из-за огромного ее количества не было видно почти ничего другого.

Маркиз де Креки явился приветствовать Короля в Сен-Жермен, где Двор пребывал почти постоянно с некоторого времени. Его Величество, дабы заставить раскаяться Парижан во всем том, что они натворили в течение его несовершеннолетия, объявил, что он не собирается больше устраивать своего жилища среди них, и это, должно быть, для них не было сильно приятно. Король принял его очень хорошо, как если бы у него никогда не было повода на того жаловаться. Нашли, что тот по-прежнему был таким же гордецом, каким и был всегда; все его естество было настолько надменно, что просто невозможно сказать, кто из них был более спесив, он или де Молевриер. Однако, это было еще менее простительно ему, чем другому, потому как свойство высокородного человека — быть вежливым и достойным в отношении ко всем на свете и отличаться от остальных именно этим.

/Начало компании./ Креки уехал несколькими днями позже принимать командование над своей армией. Он собрал ее в стороне Люксембурга, тогда как Король пустился в путь на Фландрию. Однако Его Величество обязал Герцога де Лорена отослать к нему большую часть войск, какие у того имелись в строю; не то чтобы у него была в них большая нужда, но дабы помешать тому пошевелиться, когда тот увидит Креки, занятого перед каким-нибудь местом. Поскольку Король знал,

что, далеко не довольный своей участью, тот сделает все, что сможет, лишь бы обязать Дом Австрии пораньше воспротивиться могуществу Его Величества. Месье Кольбер остался в Париже, его должность требовала, чтобы он не удалялся надолго. Итак, когда Король был в Сен-Жермене или в Версале, какой он распорядился возводить на все остававшееся, он наведывался туда раз или два каждую неделю. Он осуществлял задуманное им огромное и опасное предприятие — сокращение рент Ратуши. Однако, не обходилось и без того, что ему приходилось неоднократно дрожать, поскольку кое-какие рантье являлись даже прямо к нему, дабы ему пригрозить. Он повелел нескольких бросить в тюрьму, а остальных разогнать дозору, что охранял его днем и ночью. Он намного увеличил его в городе, дабы это была ему более надежная помощь, если народу случится взбунтоваться против него. Тем не менее, несмотря на охрану этого отряда, он не всегда спал спокойно. Он даже вовсе не имел никакого покоя до того, как это дело было завершено, вот уж поистине скверное дело — восстанавливать весь народ против себя.

Король, прежде чем уехать во Фландрию, отправил курьера в Испанию потребовать от Его Католического Величества, находившегося под опекой Королевы, его матери, кого Филипп IV объявил Регентшей в своем завещании, возвращения мест, принадлежавших ему, в соответствии с правами Королевы, его жены. Он распорядился заблаговременно опубликовать книгу, дабы его народы, точно так же, как и иностранцы, узнали, что он не требовал ничего, что не было бы ему должно. Он боялся, как бы его не обвинили в объявлении войны ребенку (так как Король Испании не был старше, чем Монсеньор, кому шел еще его шестой год). Итак, он желал помешать распространению слуха, вроде этого, из страха, как бы он не произвел дурного действия на умы определенных людей. Королева Испании написала в ответ, что если Его Величество имел какие-либо претензии в связи со смертью Принца Балтазара, во что она, однако, не верила; все равно он отказался от них своим брачным контрактом; а потому она не предоставит в его владение ни единой вещи, принадлежащей Королю, ее сыну, если только это не случится в силу ее отречения. Получив этот ответ, Король отозвал посла, какого он имел подле Короля Испании, и выпроводил посла Короля Испании от своей особы.

/Взятие Шарлеруа./ Граф де Монтерей был тогда Наместником Нидерландов, и так как он был не в состоянии сопротивляться столь великому Королю, он разослал курьеров ко всем соседним Дворам, дабы им внушить, если они потерпят, чтобы Его Величество овладел этими провинциями, настанет, может быть, день, когда они раскаются, что допустили его до такого могущества. Англичане, побуждаемые их обычной завистью, обратились к их Парламенту, что был тогда как раз в сборе, дабы представить ему интересы, какие они имели в том, что происходило в тех краях — Король, для обозначения своего прихода, овладел поначалу городом, какой приказал построить Граф де Монтерей и какому он дал имя Короля, своего мэтра, назвав его Charles-Roi. Парламент Англии, одобрявший до этих пор, что Его Величество Британское отказывался от всех условий, предлагавшихся ему Голландцами для заключения мира между их Государствами, внезапно смягчился в их пользу. Итак, не слышно было больше других разговоров в Лондоне, как о том, что надо примириться с ними и объявить войну Королю. Эти народы даже принимали это тем более близко к сердцу, что они видели Французов с оружием в руках против них в двух последних битвах на море, какие они дали против Соединенных Провинций; итак, они хотели реванша, а также заставить раскаяться Короля, принявшего сторону Голландцев, в ущерб им самим.

Король Англии, к кому обратился его Парламент, и кто не желал ссориться с Королем, разве что как можно позже, постарался обойти требование этого Корпуса, дав им понять, что если он проявит такой пыл, это будет верным средством заключить невыгодный для него мир. Парламент не мог опровергнуть этот резон, говоривший сам за себя; но так как они боялись, как бы это не оказалось скорее извинением, чем какой-либо иной вещью, они позаботились сами известить Голландцев об этом соглашении. Те были давно расположены к этому, потому как война, какую они вынуждены были поддерживать, вовсе не устраивала их Государство. Так как оно процветало исключительно коммерцией, а та прерывалась во время войны, они давно уже жаждали мира — но произошедшее теперь во Фландрии еще их пришпорило, мир вскоре был заключен между этими двумя Государствами, к удовлетворению как одного, так и другого.

Король, кто в самое короткое время покорил бесчисленное множество городов, или собственной персоной, или через своих лейтенантов, прекрасно увидел, почему как одни, так и другие, столь сильно торопились. Нетрудно было также догадаться, что здесь большую роль играла зависть к нему. Вот почему, как только он узнал в то же время, что к этим двум могуществам уже подбирались Испанцы для образования наступательной лиги вместе с ними, чтобы остановить продвижение его войск, и они даже надеялись привлечь к себе еще и Швецию, он отослал в эти три Государства персон, достойных доверия, дабы постараться сорвать этот удар. Король бросил взор и на меня, намереваясь переправить меня в Англию, куда я уже так хорошо изучил дорогу. Его главным резоном было то, что я сделался столь приятен Его Величеству Британскому, что он пожелал иметь меня при своей особе, а это позволяло надеяться на всяческое удовлетворение от моего вмешательства. Но Месье де Лувуа, кто сразу же, как вошел в Министерство, был весьма счастлив, что Его Величество пользовался людьми только по его представлению, его от этого отговорил, под тем предлогом, что я не смогу исчезнуть без того, чтобы каждый в то же время не полюбопытствовал узнать, куда это я делся. Он ему сказал также, что этот вояж должен был оставаться в секрете, а, следовательно, это поручение не могло быть доверено персоне, имевшей должность вроде моей, то есть, тому, кто не был способен пребывать в отсутствии, не насторожив при этом всех на свете.

/Осада Лилля./ Договор, заключенный этим Государством с Соединенными Провинциями, и намерения этих народов, точно так же, как и Шведов, кто действительно подумывали затруднить завоевания Короля, нисколько не помешали Его Величеству устроить осаду еще и под Лиллем. Он не мог бы лучше завершить свою кампанию, как взятием этого города, что был столицей Галликанской Фландрии. Десять или двенадцать городов, что он уже взял менее чем за два месяца, правда, обеспечили ему огромную славу; но, наконец, этот должен был принести ему еще большую, потому как Испанцы заперли там все их силы; он был снабжен к тому же людьми и припасами для сдерживания длительной осады, а кроме того, был укреплен с большой тщательностью и самим Монтереем, и другими Наместниками, что ему предшествовали.