Мемуарр
Шрифт:
К о р н е й. Всё, всегда. Румяная девка – но пьяная, с трех вокзалов.
С т а л и н, Х р у щ е в, Б р е ж н е в, А н д р о п о в, Е л ь ц и н (скандируют). Пра-виль-но! Пьяная девка. Что за-хо-тим, то с ней и сде-ла-им. Мы!
А в г у с т. У вас-то (обводит их рукой, заглядывает в лицо Хрущеву-маске, которую все еще держит), у вас-то как раз – самый бенц, полный атас. Ладно я, галочка в списках избирательного округа. Мое прошлое – пошлое, настоящее – ледащее, будущее – худбущее. Я из стекляшек и щепочек складывал всего лишь прожить, нога за ногу, денек за деньком, только бы мне не мешали. Горсть нищей милостыни в ладошке – вот
Ух, прошлое! Эх, прошлое! (Обращается поочередно к каждому, сперва к стоящим слева от него; это выглядит представлением персонажей: тот, чье имя он называет, выступает на шаг вперед и кланяется залу.)
Майя. Богиня цветения нашего. Великолепная кажимость нашей жизни.
Светлана. Сияние ночных фар, ламп экономичного накала.
Тигран. Раз Тигран, два Тигран, три Тигран – ррр.
Ниобея. Грибной дождь Эллады.
Валерий. Бодрость, и ни слова больше.
Виталий. Жизнеспособность, ни слова меньше.
Виктуар. В столовой победа, после обеда – пропала еда. Ты украл? Да… Им победим.
(Поворачивает голову вправо.) Ярослав, сынок. Ярость слабости, поджарая слава. Сынок.
И ты, Корнилий. Крона корней.
Приподнимите меня, покажите мне мое приусадебное припомещичье хозяйство. Мой участок. Мои грядки, цветники, мои на моей земле насаждения.
П у т и н. Где посадки? Нет посадок.
А в г у с т. Покажите мне Августа. Мне меня. Величественного. Божественного. Аве, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя.
К о р н е й. Смерть – глюкоза. Большой трип. Неконтролируемый унос сознанья. Расписка в получении жизни.
Я р о с л а в. Смерть – список претензий к ней. Заполненный обходной лист. В просторечии бегунок.
К о р н е й. Проглоченный партизаном перед пыткой. Типа, внедренный.
С т а л и н. Сестра моя смерть. Госстандарт. Памятник Госстандарту. Свод производственных норм. Архитектура промзоны. Любовь не сильнее смерти Гёте. Кахетинский ландшафт царства любви. Гули-гули, гулаг. Гули-гули, гулаг.
М а г н и т о ф о н (каркающим голосом). Аушвиц! Аушвиц!
Б р е ж н е в. Прага, Прага! Ты же наш человек. Как ты могла, Злата?
М а г н и т о ф о н (каркающим голосом). Сталин-град! Сталин-град!
А в г у с т. Смерть – малюта. Ма-аленькая.
П у т и н. Смерть – валюта. Но-овенькая.
Б р е ж н е в. Смерть – кремлевская стена.
Х р у щ е в. Новодевичий.
Б р е ж н е в. Кремль и стена – одна сатана.
М а й я. Смерть – медицина. И плохая и хорошая.
А н д р о п о в. Министерство здравоохранения.
Е л ь ц и н. Четвертое управление.
А в г у с т. Майечка, смерть – не медицина. Смерть – химия. Может, что-то еще. Но что химия, во всяком случае бесспорно и гарантировано. Худшая из химий. Сами реагенты гниют, гниль подгнивает, подтекает, каплет, пухнет, и кошмарненький дух.
Н и о б е я. Смерть желания.
Т и г р а н. Ну в этом роде. Триумф импотенции.
А в г у с т. Единственное, чего я от нее жду, – это что все наконец узнаю.
В а л е р и й. Смерть – самозабвение истории.
В и т а л и й. История самозабвения.
С в е т л а н а. Смерть – демонстрация. Демонстрация всего, что не она.
Я р о с л а в. Смерть – мемуар. Всего, что никогда никому ничем никак. Rien du tout. Never ever. Мяумуар.
С в е т л а н а. Ммееемуар. Меммуарр. Муомар.
К о р н е й. Миллиард ниагар.
В и к т у а р. То есть власть. Смерть – власть. Абсолют власти. Апогей власти.
А в г у с т. Не наоборот? Не власть – смерть? Все наконец узнаю. Не в том смысле, что знание получу, а что перестану метаться в желании узнавать. Я чищу зубы пастой “Бленд-а-мед” “кора дуба”.
Я надеюсь, что мне откроется, чтбо они называли корой дуба и клали ли это в состав или и думать не думали, а только писали так на тюбике, и эта надпись и была дуб и его кора.Пауза.
А в г у с т. Прощаюсь… Прощаю… Праща… (Умирает.)
М а й я. Безвозвратно. Но ведь уже в возрасте. Признбаем. Под семьдесят. Еще двадцать – и девяносто.
В и к т у а р. Ты права, Майя-колбатоно. Я знал одного. Ему было сто. Десять таких – и тысячелетие России.
Пауза.
К о р н е й (стянув с груди на лицо майку с изображением черепа и костей).
Проклятьем связанные числа -
ничто, абсурд. Вся суть в проклятье.
Ведь если тела нет, нет смысла
в на плечиках висящем платье.
За что меня? Тебя? За что нас?
В котором слове или деле
вина, что казнью сделан тонус
мышц в распадающемся теле?
Сто пять на семьдесят. Недавно.
Полста назад. Когда на третье,
на сладкое распяли фавна
на праздничной линейке дети.
Белок – плюс-минус шесть-и-девять.
Железо – ноль. Россия – тройка.
И только два – телесность. Лебедь.
Вся жизнь – число. Вся – неустойка.
Проклятье!…
Все (кто-то произносит первый, за ним вразнобой). Дуба. Дуба. Дуба. (После всплеска пауза, и снова.) И его кора… его кора… кора.
Н и о б е я (держа сбоку от лица маску Сталина – так что непонятно, кто из них говорит). Невозможный народ. Все. Безвольные, ничего сделать не можете. Оставить вас в покое – все рушится. Мне один умный человек сказал: единственный метод сделать из вас что-то новое и настоящее – раскрошить. Сделать гипс. Глину. И потом лепить. Всех обвиняю в преступлении. Несовершённом. Издаю закон: всем встать на голову. Стоять полчаса в полдень. Это обеспечит всеобщее выживание. Все должны бояться. Бояться всего. Полная деморализация. Тогда наступит царство небесное.
Т и г р а н (держа сбоку от лица маску Путина – так что непонятно, кто из них говорит). Это не наш путь. Наш – мочить. Не всех. Но чтобы каждый знал, что может быть замочен.
Пока произносятся эти слова, повторение слов “дуба” и “кора” превращается в ритмический, похожий на эстрадную попсу звуковой фон. Одновременно можно заметить физиономическое сходство Тиграна со Сталиным и Ниобеи с Путиным.
Нечем писать автобиографию. Все, что я могу под этот заголовок занести, это что вчера был на вечере авангарда полувековой давности, вернулся сквозь прохладную октябрьскую темень домой и читал английский роман. Чекист, согласно высочайшему афоризму, не бывает бывшим, и вот авангардист, согласно его собственному манифесту, тоже не бывает. Манифест сам по себе авангардистичен – потому что где еще он есть, кроме как там? О боже, какую прелестную чушь они мололи о культурном взрыве, о радикальном неприятии цивилизации, о групповом наскальном портрете, который единственно они оставляют грядущему. Семидесятилетние, одутловатые, морщинистые. Как милы они мне были! Кряхтя, ворочали речью, как силосом, перетаскивая его вилами туда, где уголь, а оттуда лопатами уголь туда, где силос. В заскорузлых сапогах, в тяжелых куртках, с каплей на кончике носа, с негнущимися пальцами. Готовились к зиме – которых столько уже после той весны пережили.