Чтение онлайн

вау! ох! Неужели? в самом деле? с ума сойти! круто! супер!

или

это потрясающе! Нет, правда, потрясающе, Орльо обалдеет, когда я ему расскажу!

Ее голос был плотным и сильным, довольно писклявым, просто пронизывающим, как иногда казалось Николе, но несмотря ни на что он его любил, как любил в своей матери всё — и то, что она сделала себе пластическую операцию, увеличила грудь и губы, и сейчас у нее огромная грудь, тонкая талия и пухлые, пухлые губы, когда она их слегка надувала, капризничая, то становилась ужасно похожа на тинейджерку, но Николе больше всего в Албене нравилось то, что она никогда его не ругала, никогда не требовала от него того, чего всегда хотят от своих детей другие матери — учиться, получать отличные отметки и вовремя возвращаться домой.

Сейчас на улице было жарко, а мать все время зябла, но ее желание сделать кондиционер потеплее было просто нелепым, и Никола повернул рычажок на холод, скоро он наверняка услышит притворно сердитый голос матери, Николка, ну что ты сделал, поросенок паршивый, мы зачем тебя воспитываем с твоим отцом? чтобы ты

устраивал нам свои дурацкие пубертатные номера, она любила делать вид, что ругается, что ужасно строгая, что она, как и другие матери, воспитывает его, а он только создает ей проблемы, и ей очень тяжело с ним, не может справиться, ну просто мучение, но роль мученицы как-то не очень удавалась Албене, да и никто этому не верил, потому что Никола был самый лучший ученик в классе, самый примерный, и никогда еще никто не пожаловался на него, наоборот, все хвалили — такой воспитанный, такой очаровательный, такой находчивый, такой умный, Албена воспринимала это как должное — другого и быть не могло, ну верно же, ее сын не мог не быть умным, воспитанным, красивым и очаровательным, хотя все равно ей было приятно демонстрировать свои материнские чувства, свою заботливость, когда она его ругала за пустяки, то всерьез верила в свою самоотверженность по отношению к семье и к собственному ребенку, но напрочь забывала о его существовании, лишь только начинались фотосессии, съемки, дефиле, она забывала даже проверить, дома ли он, что ел, как спал, жив ли вообще, но Албену никогда и ничто не смущало, Никола получал достаточно денег — и на карманные расходы, и на еду, компьютеры, игры, клубы, роллеры, скейтборды, на девушек, кафе-кондитерские, чего еще требовать от нее? Он прятал эти деньги и копил их, ему было неудобно перед Яворой и другими ребятами, было неудобно пить кока-колу перед Калиной, когда она голодной приходит в школу, неудобно покупать снаксы, когда отец Даны снова пропил все деньги, Никола всегда умудрялся оставить деньги на парте Даны или купить самый большой бутерброд и засунуть его в сумку Калины, и когда вечером она начинала вынимать из нее свои учебники, находила колбасу, луканку [6] или сыр и не знала, как объяснить это матери, и давала их тайком своей бабушке Сие, а уже Сия делала с ними бутерброды для Калины, заворачивая каждый в отдельную бумажку.

И Орльо тоже любил Албену, и Орльо, как и его сын, был влюблен во всё её, в ее избалованность, очаровательную, чуть глуповатую наивность, ее неисправимый эгоизм, во всем свете лишь она одна важнее и значительнее всех, потому что победила на сотнях конкурсов красоты, она и девчонка была такой, любил говорить Орльо, мы ведь с ней знакомы с детства, ей было семнадцать, когда мы сошлись, она вырядилась тогда под цыганку, браслеты на руках и на щиколотках ритмично звенели в такт ее движениям в «танце живота», розовые шаровары, ярко-красные ногти, босая, волосы как вороново крыло и длинные, до попы, наверху — только бюстье с бахромой из нанизанных бусин, и я сказал себе: моя будет.

Это оказалось не очень трудным, и когда мы с ней были в постели, она все время постукивала в бубен, так сильно вжилась в роль цыганки, я вначале и не поверил, что она целка, такая красивая — и вдруг целка, думал даже, что-то затевает, какой-то номер, но нет, все было по-настоящему, и я полюбил ее навсегда, для нее и сына я делаю все, мужики, чтоб вы знали, говорил он своим приятелям в кожаных куртках и черных очках, когда они собирались у него дома, да, мужики, нет человека на свете, который бы балдел от своей семьи больше, чем я, чтоб вы знали, если когда-нибудь что случится, хоть волос упадет с их голов, знайте, мужики, голову даю, мужики, за любого из них двоих, клянусь, я так сильно рискую на границах, потому что делаю это для них, мужики, Бени при ее профессии нужна сильная поддержка, и я ее обеспечиваю, защищаю с тыла, она — супер, но вы ведь знаете, как это делается, мужики, как всё это делается — через большие деньги, Бени, естественно, на высоте, но ведь и другие не хуже, верно? вы видите ее на рекламах и в журналах и думаете, как легко всё это, ведь так? ложишься себе в девять, пьешь молоко, и ты ОК, но все не так просто, мужики, знаете, совсем не так просто, если не я у нее за спиной, выпихнут как собаку, и никто о ней и не вспомнит, потому что все сейчас стали умные, мать их в душу, обзавелись спонсорами, чтобы зады себе прикрывать, но Бени все равно на уровне, обожаю ее, мужики, знаете, с тех пор, как увидел ее в маскарадном костюме на Gipsy Queen [7] , обожаю с тех пор, как она постукивала в бубен и я услышал звон ее браслетов.

Албена и Орел всегда говорили друг о друге в присутствии посторонних, а его если и упоминали, то даже не по имени, а просто «ребенок», как будто его так и звали — «ребенок», и никогда специально о нем и слова не вымолвили, он был чем-то вроде приложения к Бени и имел значение лишь постольку, поскольку был их сыном — его и Бени, но все равно он еще слишком мал, чтобы быть ему сыном по-настоящему, то есть быть вовлеченным в бизнес, пусть пока что ничего не знает, посмотрим, что из него выйдет, грязь всё это — наши дела, мать их в душу, и лучше держать его в стороне, ну а уж если ничего другого из него не получится,

то пущу его к нам разгребать это дерьмо, хотя совсем не хочу, чтобы он знал обо всех этих делах, нет, не хочу, чтобы знал, слишком уж он чувствительный, знаешь, постоянно читает книги, и где только их находит, мы здесь, в доме, все собираемся библиотеку устроить, хочу купить сто, нет, двести книг, в кожаных переплетах, темных, по несколько томов, я иногда, как размечтаюсь, мать ее, вижу, как я встаю с кресла у камина, как иду к полкам с книгами, как выбираю подходящую и снова возвращаюсь к тигровым шкурам, устраиваюсь поудобнее, закуриваю сигару, открываю книгу, глубоко погружаюсь в чтение, а всё это снимают ублюдки с телевидения, делают фильм обо мне, круто? Я все прошу Бени, давай родим еще одного, двух, трех, а она — подожди меня еще чуть-чуть, у меня апогей, когда мне рожать, когда их растить, нашего ребенка нам вполне достаточно, смотри, какой славный и какой чувствительный, но, Орльо, он столько читает, я боюсь, милый, как бы с ним чего не случилось, это ненормально, я спрашиваю у других матерей, никто, никто у них не читает так много, как наш, все нормальные дети ходят по клубам, играют себе в компьютерные игры, а наш? А откуда он берет все эти книги? строго спрашивает Орел, озадаченный странностями своего сына, он даже хмурится — и он умеет беспокоиться о сыне в важные моменты его жизни.

То ли из какой-то библиотеки, то ли из читальни, я точно не поняла, прощебетала Албена, Орльо, а это не опасно? ходить по читальням и библиотекам? еще не известно, что за типы там собираются?

Озабоченность Албены смешила даже Орела, и он по-отцовски притягивал к себе свою супругу. Орел не любил, когда она слишком много болтала, даже сказал ей прямо, еще давно: Бени, милая, старайся не говорить и не рассуждать слишком много, это вредит твоей красоте, не делай этого ни при посторонних, ни при мне тебе надо как-нибудь сходить со мной на родительское собрание, продолжала Бени невозмутимо, посмотришь, как там, мне даже плохо становится — все не переставая хвалят его, вообще этот ребенок совсем не похож на нас, вроде как мы взяли его напрокат, будто он нам неродной, никогда ни о чем не попросит, только учеба — чтение, чтение — учеба, я даже побаиваюсь его, особенно после того, как он стал носить эти очки, вот только за одно я немножко на него обиделась, но не посмела ему сказать, если хочешь, Орльо, объясни ему как-нибудь, вы ведь разговариваете между собой как мужчины, я о той вечеринке с шефом, в Бояне, ну, мы там были на прошлой неделе, и он поехал с нами, сам захотел, а зачем?

я напросился на ту вечеринку в Бояну, сам захотел, я давно слышал и догадывался о том, что бывает на таких вечеринках, но хотел убедиться сам, увидеть всё своими глазами, и мама сказала — ладно, но при условии, что ты пойдешь спать и заснешь сразу после одиннадцати, это показалось мне странным, она никогда не говорила, когда мне ложиться и засыпать, но я ответил — хорошо, обещаю, и вначале всё было нормально, барбекю, коктейли, спиртное, позвякивание льда в бокалах, не было никого ни под кайфом, ни пьяных, ну да, некоторые раздевались до купальников и купались в бассейне, но было жарко, так что ничего особенного, так — легкий джаз, приятная обстановка, сидят себе за столиками, ходят босые по траве, дурачатся — прячут обувь друг у друга, шуточки, шеф со своей внушительной сединой, расхаживает с трубкой, все разговаривают, смеются, он к одиннадцати уехал, мама подошла ко мне и сказала:

ну давай, ты обещал

да, мама, обещал, иду, ложусь

и я поднялся в спальню на втором этаже, надел для убедительности пижаму, открыл окно и помахал матери, которая снизу следила за тем, что я делаю, потом погасил свет, но через полчаса встал и увидел:

женщины были или совсем голые, или в мокрых прозрачных рубахах, мама — в трусиках и лифчике;

большинство мужчин тоже были голые или, как папа, в одних боксерках;

глаза у всех были какие-то красные и блестящие;

и все как один странно, демонически улыбались и дергались в ритме, который я не мог уловить;

целовались;

трогали, лаская, грудь и интимные места друг у друга;

некоторые вырывались и переходили к другим, а оставшийся в одиночестве приседал, обхватив голову руками, и тогда к нему подходил кто-нибудь и начинал его утешать, целовать и ласкать;

целовались в губы и ласкали друг друга мужчины с мужчинами и женщины с женщинами;

иногда кто-нибудь из этих двоек или троек издавал рёв, и тогда другие возмущенно оглядывались и кричали: рано, еще не время, потерпите немного;

движения у всех были замедленные, может быть, из-за травки, которую они явно курили;

все чаще и чаще звучал этот рёв, слышались хрипы;

я провертел маленькую дырочку в занавеске и смотрел сквозь нее, я весь дрожал;

если бы они заметили, что я смотрю на них, не знаю, что было бы; но, очевидно, все просто забыли о моем существовании или думали, что я давно сплю, я стоял выпрямившись, весь в поту, и дрожал, следя за всем этим из-за занавески, и не знаю почему, но стекла в моих очках все время запотевали, и мне приходилось протирать их о пижаму;

я не знаю точно, от чего я дрожал — от страха или от холода;

в основном я наблюдал за мамой и папой, другие меня не слишком интересовали;

мама начала танцевать, и все встали в круг возле нее;

я хотел не смотреть, но не мог оторваться от дырки в занавеске;

кровь подступала и билась в моем теле;

я начал неудержимо дрожать и не понимал от чего — то ли мне страшно, то ли приятно от того, что происходило со мной;

тысячи точек пульсировали у меня в висках и в паху, такие сильные, что мне хотелось упасть на пол, расплакаться или разбить обо что-нибудь свою голову, но я никак не мог оторваться от дырки в занавеске;