Чтение онлайн

Сейчас я допускаю, что воспитатели должны были как то бороться с тем, что происходило. А методы? А методы, которыми они пользовались, не были ими изобретены. Этим методам их научила армия и прочие социальные институты. Если в стране, где мы росли, и существовала педагогика, то, наверное, только в книге Макаренко. Мы читали эту книгу с мамой, когда я ещё плохо читал самостоятельно. Её задавали нам на летнюю «прочитку». Это было, по моему, в четвёртом классе.

Дописывая эту мысль, я неожиданно вспомнил еще одну картинку. В соседней палате был мальчишка, который постоянно массировал свой член. Причём он делал это не таясь и не стесняясь никого. Когда у него получалось что то интересное, он приходил в другие палаты и показывал всем желающим. Я вспомнил, как он стоит на пороге нашей палаты и показывает свой член. Его член огромный и красный. Все испуганно смотрят на него. Я хорошо помню, что мой член тогда был совсем другим. Я не знал тогда, что член может стоять или вставать. А его член был невероятный. Смотрите, крикнул он. Он держал его двумя руками перед всеми, и теребил не переставая. Не помню, что было дальше. Это картинка без продолжения. Так бывает с детскими картинками. Есть начало, но нет конца. Есть конец, но нет ни начала и середины.

И где то, во всём этом, было соревнование.

В моём детстве было два вида соревнования. Было соревнование где-то. Например, «весёлые старты». Это соревнование было надуманным и внешним. И мы, может быть, и хотели в нём участвовать, но оно было либо слишком коротко, либо без нас. А мы были лишь зрителями этого соревнования. Либо оно было вчера. А было ещё другое соревнование, в котором я, может быть, и хотел быть лишь зрителем, но не мог. Я мог быть в нём только участником. Это было настоящее соревнование. Такое как тихий час, например. Тихий час! Я неожиданно вспомнил про тихий час!

Когда я погрузился в эти странные воспоминания, то неожиданно одно из них пронзило мою память как разряд молнии. Удивительно! Удивительно как я мог забыть про него. Оно было вытеснено из моей памяти. Вытеснено на целые десятилетия. Это было воспоминание о городском лагере. Городской лагерь! Даже сейчас это словосочетание повергло меня в какую то дрожь, в какое то странное состояние. Даже мне самому трудно поверить, что это я и моё воспоминание. Видимо это было мощное изобретение министерства образования. Некоторые дети не хотят ехать в лагерь по тем или иным причинам. Например, хотят по вечерам быть дома. Общаться с родителями. Или родители по тем или иным причинам не хотят отвозить детей в лагерь за городом. Не могут достать хорошую путёвку или ещё почему то. Что делать? А всё просто — таких детей надо собрать в городском лагере. Это школа, в которую ты ходишь в учебном году. То же здание. А городской лагерь позволяет тебе ходить в неё ещё и летом. Это очень удобно. Тридцатого августа заканчивается последняя смена городского лагеря. Приходит первое сентября, а ты никуда не уезжал, следовательно, тебе не надо ниоткуда возвращаться. И для учителей это тоже очень удобно. Раньше у них были длинные отпуска, в которые им надо было уходить, что то в них делать. На целое лето расставаться со своими воспитанниками. А городской лагерь позволял никому ни с кем не расставаться. Все опять вместе. Воспитание продолжается!

В нашу школу привезли железные кровати, которые мы разгружали в конце мая на уроках физкультуры. Придя в городской лагерь, мы увидели их ещё раз. Они были установлены в классах. В тех классах, где мы учились. Классы стали палатами, где мы должны были спать днём. Это называлось тихий час. Так тихий час стал самым страшным часом в моей жизни и жизни некоторых моих друзей.

Наша палата располагалась в классе немецкого языка. Раньше я никогда не был в этом классе. Это оказалось моим первым знакомством с немецким языком. В классе немецкого языка было много плакатов. Немецкие слова, какая то странная башня. Может быть, нас специально поселили в этот класс? Как немцы пытали советских разведчиков, так и нас пытали в этом классе. Воспоминания об этой палате — самые жуткие воспоминания моего детства. Я закончил четвёртый класс и с первого сентября переходил в пятый. Видимо количества четвероклассников не хватало для полноценного отряда, а, может, это было сделано с какими то иными целями, но в наш отряд оказались записаны еще несколько мальчишек из более старших классов. Один или два — из шестого, а ещё двое — из восьмого или, возможно, даже девятого классов. Или они были второгодники? Я не знаю. В школе я их больше не видел, да и признаться не горел желанием увидеть. Они отличались от нас, будущих пятиклассников, как кашалот отличается от трески. Они были просто огромными. Мне казалось, что они были здоровее взрослых. Здоровее моего отца. И точно больше моей мамы. Это были огромные толстые битюги. С толстыми ногами, с огромными животами. Почему я помню про животы? Потому что на тихом часе надо было раздеваться. Раздеваться до трусов и маек с бретельками. Старшие почти не участвовали в издевательствах. Так мне казалось тогда. Дело в том, что мой малолетний мозг не понимал, что некоторые слова, взгляды тоже являются поступками. Мой мозг реагировал только на сам поступок. Когда два кашалота держали моего друга за ноги и за руки, а шестиклассник прыгал ногами ему на живот, то я видел это и реагировал на это. В общем, нам надо было продержаться один час. Только один час. Этот час назывался ТИХИЙ.

Так придумали взрослые. Взрослые, которые очень любят это слово. Тихий ребенок, тихий час, тихий океан. Мы ждали наступления этого часа. Нет, не так. Сначала мы просто жили. Потом мы начали жить до наступления тихого часа и после. Потом мы ждали, что он опять наступит. Ждали, когда завтракали с мамой. Потом мама отводила нас в лагерь. Почему молчишь, что то случилось? Спрашивала меня мама. Я не мог ей ничего ответить, потому что я ждал наступления тихого часа. А чем мама могла помочь мне? Ведь всё было уже определено. Она всё равно отведет меня в лагерь, а тихий час всё равно наступит. Он не может не наступить. Потом мы уже ждали тихий час вечером, когда засыпали дома в своих кроватях. Мы ждали, что только одна ночь, потом один завтрак и одна половина дня отделяет нас от Тихого часа. Часа, размером с жизнь. И нам нужно было преодолеть его! Пройти, удержаться, выжить. Или наоборот. Наоборот — стать невидимыми, не видеть ничего и никого, быть как кровать, как простынь. Это состояние могло помочь. Мы видели, что некоторым детям удаётся именно это состояние. Тогда они остаются незамеченными, и все пытки достаются не им. Пытки достаются другим детям. Тем, которые оказались замеченными. Почему они оказались замеченными? Потому что выглядели приметно. Потому что у них была более приметная внешность. Более приметная одежда, более приметное поведение. Например, они возмущались или пытались защитить свою честь. Или честь своих друзей. Или они заступались за тех, за кого нельзя было заступаться. Поэтому их держали за руки и за ноги, а садист шестиклассник прыгал им с кровати на живот. Им поэтому было больно, и мы видели, как им больно. И как им стыдно.

Его звали Павел Корчагин. Имя и фамилия героя гражданской войны. И он был горнистом нашего отряда. Он трубил в горн, что, наверное, очень нравилось директору лагеря… э… школы. Поэтому он приносил горн с собой в палату. Которая раньше была кабинетом немецкого языка. И этим горном он мог сделать тебе всё что угодно. Он мог сделать святотатство. Однажды он снял с горна алую материю и вытер ею ноги. Вся палата замерла. Он вытер горном свои длинные голые стопы, и мы поняли, что он может сделать с нами всё что угодно, и ему за это ничего не будет. Ничего и ни от кого. Ни от каких сил. Цыганистый тип. Он был очень загорелым. С очень длинными ногами. За этот месяц я знал о нём очень многое. Я знал, где он живёт. Он жил в длинном двухэтажном доме, куда заселяли тех, кто приехал в Москву работать. И я больше всего боялся, что, проходя с мамой мимо его дома, я встречу его, и он посмотрит на меня. Он посмотрит на меня и мне будет очень стыдно. Очень стыдно, потому что

он мой палач. Мне будет очень стыдно, что мой палач посмотрит на меня. И увидит мою маму. Увидит нас вместе с мамой.

Дойдя до этого воспоминания, я поразился тому, на какое количество постановок назад Учителю удалось вернуть меня. Я увидел камни, которые стали родоначальниками целых ветвей вариантов. Эти камни стали каменными дебрями, в которых я блуждал, не помня места, откуда вошёл в них. Я вспомнил, что соревнование, на которое он натолкнул меня, возникало и продолжалось в моей жизни не однажды. Одно из них касалось моей научной работы. Я окунулся в неё с головой. Зарегистрировал и вёл специальный Интернет ресурс, на котором хотел вести научные диспуты и накапливать самое лучшее, что есть по этой теме. Я вспомнил, как много труда и времени вложил в свою научную работу. И как начал замечать, что некоторые авторы соревнуются лично со мной. Точнее с любой мыслью, которую они слышат от меня. О чём было это соревнование? В чём я соревновался с ними? Что привело мой портал и наши диспуты в одно из наиболее ожесточённых сражений в Интернете?

Постепенно мы с моими друзьями осознали, что остались в меньшинстве против толпы агрессивных людей. Эти люди начали не просто поливать меня грязью, а делали этот так, как будто я стал для них олицетворением мирового зла. Они обвиняли меня в каких то надуманных и невероятных подлостях, которые не могли даже прийти мне в голову. Я даже не мог себе представить, что человеческие мотивы могут быть такими, какие они приписывали мне. История кончилась тем, что большая половина авторов покинула мой портал, и после полугодовых мытарств по Интернету, образовала свой. Это была пародия, но люди были уверены в ней. Уверены в том, что начатая мной тема должна отражаться именно так. Они начали вкладывать туда своё время, сидели там сутками. Среди них нашлись программисты и профессионалы по продвижению в Интернет. Мы начали ответную рекламную компанию. То, что делалось против моего портала, наверное, и называется чёрным пиаром. Постепенно весь Интернет узнал о нашей проблеме, нашем «соревновании» и моей мифической «подлости». Я ходил бледный, и моё здоровье ухудшилось. Сначала я ещё читал их портал, но потом перестал читать, потому что убедился в полной дебильности того, что там писалось. Истерия набирала обороты. Количество авторов этого ресурса перевалило всякие разумные пределы. Девяносто процентов этих людей не видели меня никогда в своей жизни. При этом они были точно уверены, что я являюсь причиной их страданий. Среди этих людей были и научные работники.

Этот портал продолжал работать в течение нескольких лет! Несколько лет люди исходили слюной и желчью. Некоторые приходили на ресурс, с которого всё началось, и пытались доказать, что прав не я, а они. Это были не аргументы. Это были не авторы. Это были какие-то зомби. Некоторых из них по одному тону их высказываний можно было диагностировать как идиотов. Я запомнил нескольких из них. Один носил фамилию или Фрёлих или Рёрих. Почему Рёрих? Я очень надеюсь, что он не имеет отношения к уважаемой мной плеяде художников и писателей, творчество которых я очень ценю. Этот Рёрих Фрёлих ссылался на свои научные статьи, которые были написаны им по-английски, и размещены на никому неизвестном, но платном англоязычном сайте. Каждая его статья почему то стоила 40 долларов. Найти их было абсолютно невозможно, если бы он не поставил нам ссылки. Более того, эти статьи были совершенно не читаемы и не имели никакого отношения к проблеме. Более закрытого и упёртого типа, чем этот Рёрих Фрёлих я не встречал в своей жизни. Второй — это человек, который собственно и возглавил «соревнование» в Интернет. Программист, работавший в Жёлтых страницах. Этот товарищ в своё рабочее время делал сайты и продавал их на сторону. Один такой сайт я и имел глупость купить у него в самом начале этой истории. Продав мне сайт, он создал тот второй ресурс. У него тоже было странное имя. Его звали как известного советского клоуна — Олег Попов. Как я понял, всё рабочее и свободное время он посвящал тому, чтобы висеть на своём или на моём портале, где у него было несколько никнеймов. Или чтобы размещать на свой ресурс ссылки. Это была маниакальность. Я уверен, что на его рабочем компьютере стояла какая-то специальная программа, чтобы начальство не узнало, что он делает в сети за их счёт.

Дальше у меня идёт группа довольно странных записей, судя по которым ко мне вернулась моя способность «рассуждать». Это записи >о том, что заявления Учителя вызвали у меня с одной стороны ряд вопросов, а с другой стороны показались мне менее глубокими, чем мои собственные. Уважаемый Игорь, мысленно обращаюсь я к себе, читай, вспоминай и стыдись.

Я озвучил, что даже начинающий ученик имеет право сказать, что знает правила Го. Я хотел продолжить эту мысль, но Учитель не дал мне это сделать.

— Подожди, куда ты полетел, — остановил он меня. — Мало ли что может сказать ученик? Сказать можно всё, что заблагорассудится. Вот ты. Давай возьмём тебя. Ты отличаешься от меня тем, что можешь сказать кому угодно всё что угодно, называя это правдой. Я же одному говорю одно, а другому — другое. И кое кто, тот, кто не понимает, почему это так, назовёт это ложью. И, в общем, будет даже прав, но сам не будет понимать, где он прав и в чём. Откуда ты вообще выкопал начинающего ученика? Ученик и учитель — это соседние ступени. Какие ещё ступени тебе нужны? Оглянись, есть тут кто то кроме тебя и меня? С кем ты собрался опять соревноваться? И на ком ты собрался эти ступени нарезать?

— Да, я это и хотел сказать, — почти прервал я его. — Я хотел сказать, понимает ли ученик правила? Это подобно знанию о том, что вода кипит при 100 градусах. Но почему она кипит, и что есть кипение? Ты сказал мне, что рассказываешь правила самому себе. Мол, если бы ты рассказывал их кому то ещё, то получалось бы, что ты их не знаешь. «А это не так». Думаю, твоя формулировка не верна. Ты знаешь правила. Но только правила. И рассказывая их вновь и вновь, ты пытаешься каждый раз постичь их суть.

Физик может в сотый раз рассказывать новым ученикам о кипении воды, — мне показалось, что я ушёл от слова начинающие. — Ученики на самом начальном уровне усвоят только видимость. Учитель же, говоря самые простые вещи, будет размышлять об искусственности самой шкалы Цельсия, об основах теплообмена, изменении агрегатных состояний в условиях земной атмосферы и фундаментальных принципах материи, имеющих именно такие свойства.

Го начинается с пустой доски, это первое правило, говоришь ты. Обсуждение пустой доски и степени её пустоты — это, на мой взгляд, поверхностный уровень. Возможно, близкий ученику, но не самый глубокий. С чего начинается кипение воды? С зажжения огня? Или с зарождения вселенной с атомами водорода и кислорода, с присущими им свойствами? А, может быть, кипение начинается еще раньше — с возникновения идеи или Высшей идеи? «Го начинается с пустой доски». Только одно наличие доски — это уже предмет для глубочайшего анализа. Игра Го есть только на доске, а за доской её нет. Игра начинается с того, что Го устанавливает новую доску. Только вот как он это делает? Наличие доски — основополагающего упорядочивающего начала — даёт нам возможность хотя бы помыслить о том, что на этой доске делать, что на ней должно, а что не должно лежать.

Я повращал глазами, отыскивая ход продолжения.

— Кстати, Го может начинаться и не с пустой доски. Я давно хотел спросить тебя, правда ли, что в древности, партии начинались с заданных позиций? С выставленными определенным образом на перекрёстках разметки камнями? Позже, скорее всего, должен был быть период, когда партии начинались с совершенно одинаковых первых постановок. И только теперь мастера играют «с чистого листа». А если игра идёт с учеником? Она ведь может начинаться с выставленного задания? Неужели это всё не Го? — я кожей спины чувствовал, как меня понесло. — Ты совместил понятие игры Го и искусства Го в одном слове «Го». Я говорю об этом, потому что Го — это как раз о соединении и разъединении, если не видеть, как и где разделяется, то соединение будет без понимания. Собственно, партия игры Го начинается с пустой доски, но искусство Го неизвестно с чего начинается. Возможно даже с пустой Вселенной. Доска для партии — это лишь средство для понимания. Ведь и с выставленными на доску тапочками или фантиками тоже можно играть? Это будет иметь отдалённое отношение к Го, но многие люди именно так играют в свое «жизненное Го». Это не Го, но, тем не менее, в него играют. Я бы сделал вывод о том, что без доски не может быть Го. Это первое. А вот уже далее — следующий вывод. На доске может быть всё, что угодно. И у большинства людей там — непонятно что. Если я хочу стать мастером, понять суть игры (а, возможно, и жизни) или хотя бы сыграть красивую партию, мне следует иметь чистую доску. Ведь что такое доска? Это пространство возможностей, об этом тоже надо будет отдельно поговорить с тобой. Чем менее она загромождена, тем больше возможностей.

Удивительно, но он не стал перебивать меня. Он дослушал меня до конца, до того самого момента, когда я перестал быть уверен, что собирался вывалить именно столько, сколько вывалил.

— Я вижу, что ты, наконец, добрался до компьютера, и поэтому смог привести в порядок свои записи. Предлагаю тебе перебраться на коврик, давай посмотрим, что ещё стоит на твоей доске!

Эта глава продолжает знакомить читателя с методами Учителя Игоря. Вот, пожалуй, и всё, что можно сказать об этой главе.

Я снял футболку и перебрался на коврик. Учитель закрыл форточку, упорядочил что то в комнате и присел рядом со мной.

— Дедушки — слабые. Бабушки — сильные, — резюмировал он наблюдения моей спины.

— У меня или вообще? — спросил я, не поднимая головы.

— В пересечении твоих родов женщины в парах дедушка бабушка стали лидерами. Так образовалось твоё женское. В тебе соединились сильные женские личности. И они очень захотели воплотиться. Инстинкт реализации сильнее, чем инстинкт размножения. Но желание реализоваться исключительно в свой пол знак ложного лидера. Твой отец оказался сильнее, чем мог бы. Появился мальчик. Но желание бабушек всё равно было слишком сильным. И оно стало более проявленным, чем нужно. Энергия этого проявленного съела энергию намерения. Понимаешь, рождение тебя как мальчика было для бабушек катастрофой всех надежд и желаний. Это был сильный удар по тому, кто был силён и находился в основании. Своим намерением и через своё восприятие они смогли изменить твою изначальную природу. И она стала более женственной. Я вижу, как это отразилось и на сознании и на теле.

— Скажи, — спросил я, — на какие именно точки ты сейчас надавил?

— На передние перекрёстки. А камни поставил — на задние. Низ — это основа. Эманация живёт в крестце. Очень глубоко. Мы даже не знаем насколько глубоко. А эмоция — в груди. Её легко пробудить.

— Внизу больнее, — простонал я.

— Конечно. Спереди я выявил проявленное. Спереди у нас пустая доска, о которой мы обычно не знаем. Уже расчерченная. Некоторым образом, предопределённая. А про то, что у нас сзади, мы не знаем совсем. Это наш фундамент. Панцирь, если угодно. Нельзя построить дом, не учитывая фундамента. Также, как нельзя построить камни, не имея глаз. Я немного изменил твой фундамент, чтобы компенсировать действие бабушек. У маленького мальчика было мало сил, он не мог противостоять двум линиям своих родов. Но сейчас в его силах выбрать, хоть в нём и живут две линии. Можно пойти по левой, можно пойти по правой. Можно выбрать свой путь! Стать хозяином своей судьбы.

— Расскажи о каждом камне, который ты поставил мне.

— Камень стоит на правой ягодице. С внешней стороны находится дедушка. С внутренней — бабушка. Поэтому камень стоит на важном пересечении.

— Это род моего отца?

— Это род мамы. Наверху треугольника мать. Слева с внутренней стороны — бабушка по линии отца, а с внешней — дедушка. Это род отца. На правой стороне в районе почек стоит камень с медным наконечником. Более горячий. Более проявленный. Правая сторона — холодная, хотя в обычной жизни ты действуешь правой стороной. На левой, горячей стороне, стоит камень с белой ручкой. И теперь один из них, как маленький горячий глаз на холодной стороне. А другой — как холодненький блестящий глаз на горячей стороне. Итого — два глаза.

Я спиной чувствовал, как он довольно улыбается.

— Когда я лежал на спине, ты надавил на солнечное сплетение, сказав, что в этой точке соединились два рода. Было действительно очень больно. И боль так и не уменьшилась. Это так только у меня? Есть люди, у которых по-другому?

— Это не точка, а перекрёсток. Людей, у который по другому, очень мало. Так же, как детей, которые не плачут по ночам. Любая болезнь ребёнка хотя бы до семи лет — это болезнь их родителей. Болезнь мировоззрения их родителей. Не дети для нас, а мы для них являемся опорой. Это подобно тому, как на доске Го сильные камни порождают слабые. А не наоборот. И поэтому являются для них опорой. Если что то криво в фундаменте, здание покосится, в нём пойдут трещины. Если что то криво в начале игры, вся партия пойдёт наперекосяк.

Он потрогал пальцами стоящие на мне камни.

— Сейчас с правой стороны камень начал двигаться. А с левой хочет немного постоять.

— С левой или с правой?

— Мои лево и право сейчас другие. Они отличаются от твоих.

— Я согласен, что ещё не живу, а борюсь с чем-то. До этого разговора мне казалось, что я борюсь сам с собой. Может поэтому в моей жизни всё так медленно? Сколько камням ещё стоять?

— Столько, сколько ты ещё собираешься не принимать свою левую сторону. Свою мужскую сторону.

— Что значит принять левую сторону? Я сейчас лежу на животе, а чувствую, что фактически лежу на правой стороне. Я сейчас чётко чувствую, что я лежу именно на правой стороне!

— Моя знакомая из за проблем с родом отрицает в себе всё, что находится ниже грудины. Она может думать, она способна даже на эмоции. Но свой низ, свою основу она не принимает. Эманации для свершения жизни, для основы жизни, находятся внизу. А ты можешь пока принять только женскую сторону себя. Потому что она привычна и ещё поддерживается энергией бабушек. Так как они хотели девочку. А твоя сторона — это ты. Сторона, с которой ты родился. Есть слои глубже этих фраз. Тебе пора принять себя как мужчину. Не как маленького мальчика. А как мужчину. Взять на себя ответственность за то, что ты мужчина очень тяжело.

— Но как я могу это сделать?!

— Ход вперёд — человек. Ход назад — зверь. Всего лишь один шаг принятия себя. Принятия ответственности за себя и других. Потому что за мужчиной всегда есть женщина, ребёнок, дом, пещера. Пусть женщина иногда сильнее мужчины, но мужчина — защитник, — он многозначительно помолчал. — Ну вот, камни слева зашевелились. Когда я поставил их на ягодицы, красных пятен не было. Позже под камнями в районе почек образовались два красных пятна. Теперь эти пятна полностью ушли. А камни двинулись. Сейчас мы снимем бабушек слева.

— Всё?

— Я сейчас положу руки на грудь, ты попробуешь вдохнуть и почувствовать, насколько твоя левая сторона отличается от правой. >Вдох! — он нажал мне руками на грудную клетку. — Чувствуешь? А теперь попробуй вдохнуть левой!

Я попробовал вдохнуть левой стороной, чтобы лёгкими поднять его руки, но почувствовал насколько она слабее правой стороны.

— Как же мне обрести левую сторону?

— А ты попробуй смотреть не правым глазам, а левым. И попробуй наполнить левую сторону вниманием. Там же никого нет. Нет ни тебя, ни твоего сознания. Как только там появится кто то, ты обретёшь левую сторону.

— Именно это называется обретением целостности самого себя?

— Ответь сам на свой вопрос, — предложил он, — но пока будешь отвечать, имей в виду, что ещё существует верхняя, нижняя сторона и центр доски. Помни, что на доске что то можно делать только построенными камнями. Поэтому любая стычка, любое соприкосновение с противником должны решать самую главную задачу — построить камни. Противник может ставить какую угодно задачу, это его дело, а мы должны успеть построить камни. Наши камни не должны пребывать в слабом или засыпанном состоянии. Поэтому выходить из окружения — фундаментальная идея Го. В начале партии мы должны добиваться, чтобы наши камни торчали в центр доски. В центре доски торчать необязательно, а вот торчать в центр доски — необходимо. Мы ничего не можем делать с нашим противником, пока не поймём систему его слабостей. Как только система его слабостей для нас становится видна и понятна, мы должны не откладывая взяться за его разнос. Разнося противника, мы должны вспомнить про первые принципы. А именно, что наши камни не должны быть недостроенные или засыпанные — это опять важнее, чем даже разнести противника. Никакой разнос не стоит наших ослабленных и растерзанных камней. Зоны, области и владения вторичны по сравнению с тем, что я сейчас перечислил. Играя или сражаясь так, как я говорю, ты не сможешь остаться без территории. Она не сможет не перейти под твоё управление и контроль. О территории не надо думать, поскольку она окажется у того, у кого сильные и влиятельные камни. Территория любит сильные и влиятельные камни и тяготеет перейти под них.

Он произнёс всё это очень быстро. Одним монолитным куском. Если бы я не был подготовлен к этому всем предыдущим опытом наших взаимодействий, то я бы пропустил это мимо ушей. Я моментально схватил блокнот, и с помощью одной из своих дежурных авторучек записал всё, произнесённое им.

«Выходить из окружения — фундаментальная идея Го». Ведь я уже слышал от него эту фразу! Я вспомнил один из вечеров, когда мы грелись на майском солнышке.

— Как у тебя складываются отношения с твоими противниками? — как всегда неожиданно спросил он меня. Сказать, что его вопрос застал меня тогда с разинутым ртом — значит не сказать ничего.

— Не объясняй, я догадался по некоторым твоим репликам и по выражению твоего лица, — попытался отшутиться он.

Надо ли говорить, что мои попытки вспомнить свои реплики, а также выражение своего лица ни тогда, ни после, ни к чему меня не привели. Я действительно задумался, откуда он мог узнать о моих противниках. С моей стороны утечки информации быть не могло».

— Как Го учит видеть? — спросил я его, после того, как поднялся с коврика и пересел за стол.

— Поэтапно, — улыбнулся Учитель. — Здесь, как и везде, есть свои этапы, и ты должен честно и без спешки пройти их все. Это хорошо, что мы занялись игрой на доске. Вот, возьми её, и положи на столик перед нами. Пусть она помогает нам говорить. Как и всем в этом мире Го можно заниматься неправильно, и лишь терять на этом время, а можно заниматься так, чтобы приблизиться к пониманию.

— Но разве играя по правилам Го, я не буду продвигаться к мастерству?

— К мастерству в чём? — он посмотрел на меня. — К мастерству соблюдения правил? Это слишком формально и поэтому бессмысленно. Или мастерство будет проявляться в улучшении игрового результата? В более выгодном для тебя соотношении окружённых перекрёстков игрового поля и съеденных тобой камней противника?

Ты нашёл достаточно близкое к смыслу слово — мастерство. Но мастерство и должно тогда стать стержнем, на который будет накручиваться результат. Ведь можно умело окружать на доске и умело строить глаза из камней. Но при этом не знать о своих собственных глазах и не уметь пользоваться ими. И что, мы назовём это мастерством?

Упоминание глаз дало мне возможность вернуть разговор к тому перекрёстку, с которого я его начал.

— Что значит знать о своих собственных глазах и уметь пользоваться ими? — спросил я его.

— Это первый этап, — ответил Учитель. — Чтобы когда нибудь научиться видеть, надо уже сейчас учиться смотреть. Учиться пользоваться своими собственными глазами. Это хорошо, когда мы способны выслушать чужое мнение. Но когда чужое мнение подменяет нам собственное восприятие — это другое. Современный мир устроен так, чтобы человек вообще забыл о том, что у него есть собственное восприятие. Я уже говорил тебе когда то о временах, когда наши предки сумели одержать очень серьёзные победы и закрепиться на этой земле. Те, против кого они одержали их, поняли, что пока люди обладают живым восприятием с ними ничего нельзя сделать. Эти силы ждут того часа, когда люди ослепят сами себя. В Го это называется выколоть себе глаза. Вот смотри.

Он поставил на доску два десятка камней. Одни камни окружили другие, но окружённые держали строй, напоминающий глаза. Эти глаза были разделены перемычкой, за это отвечал один из камней.

— Видишь? — Учитель посмотрел на меня. — Перемычка, нос, должен быть того же цвета, что и другие камни, образующие глазной строй. Если перемычка будет другого цвета, то это будет совсем другая история и закончится она трагически для окружённых.

Он поменял камень перемычку на камень противоположного цвета. А затем поставил камень прямо в глаз.

— Видишь, по правилам Го я могу теперь сделать так, — пояснил он свою постановку. — Могу, так как благодаря камню перемычке у двух этих камней есть свободное дыхание. Но если бы камень перемычка был первоначального цвета, то я не мог бы поставить камень в глаз, так как у него не было бы ни одного свободного дыхания, а окружённые камни имели бы такое свободное дыхание на месте второго глаза. Видишь почему?

Я согласно кивнул головой. Эта позиция не была слишком сложной. Но в том, как он мне сейчас объяснил её, я увидел много новых смыслов.

— Те мрачные силы, у которых наши предки отвоевали право жить на этой земле, ждут того часа, когда люди ослепят сами себя. Достаточно закрыть один из своих глаз. Это можно сделать только камнем своего цвета. Нужно поставить его вот сюда или сюда, — он показал места постановок камнем, взятым из чаши. — Кто угодно может его поставить. Ребёнок, взрослый. Это ведь не трудно — поставить камень. И это не запрещено правилами Го! Это разрешённая правилами постановка. Более того, её легко объяснить. Некуда было поставить камень, а вот тут незанятое свободное место. Согласен?

Он не ждал моего ответа. Это был риторический вопрос.

— И добавлю, — он понизил тембр голоса, — что если в этом мире ничего не переменится, то этот камень уже не за горами. Древние люди накопили колоссальный потенциал, так как тысячелетиями они были единственным живыми существами на планете, которые были готовы воспринимать чудеса мира. Не проверять, не разрушать их, а именно воспринимать!

Его глаза многозначительно сверкнули.

— Поэтому они явились свидетелями многих тайн, и именно поэтому им многое было дано. Наши предки были могучими существами! И они не подменяли главного второстепенным! Современный человек — другой.

Он закончил говорить. Возникла пауза. Вторить ему было трудно, поэтому я задал один из своих вопросов.

— А что может быть примером второстепенного? — спросил я.

— Если мои камни решат, что главное для них это размножаться на этой доске, то это будет примером, когда второстепенное подменило главное.

— А разве ты не размножаешь камни, когда ставишь новые?

— Размножаю. Но, кроме этого, делаю много другого. И среди этого другого я не забываю делать главное. Я добиваюсь того, что мои камни могут не только вставать на доску, стоять на доске или сниматься с неё. Я добиваюсь того, что мои камни становятся зрячими. И тогда у них появляется место, где они могут размножаться. Размножаться, без риска быть снятыми вместе со всем своим потомством. Более того, зрячие камни сами находят новые места, и сами их удерживают!

Я откинулся на спинку стула. Это было сильно. Ему удалось связать в моём сознании освоение доски и освоение земли. И это стало возможным благодаря тому, что у него самого это было связано!

У меня накопилось много заметок с пометками «Го учит видеть», датированных разными периодами. Я помню время, когда эта тема занимала меня очень сильно. Когда нибудь я возьмусь за её полный разбор. Пока же я подготовил несколько диалогов, которые кажутся мне опорными.

— Помнишь, ты говорил мне, что есть этапы совершенствования восприятия? — однажды спросил я его, подгадав удачный момент.

— Мне не обязательно помнить, — ответил он. — На память вынуждены полагаться те, у которых восприятие не развито. Отсюда проистекают жалобы на то, что память с годами ухудшается. Отчасти это верно. Память действительно может ухудшаться с годами. Но восприятие может совершенствоваться, — он задумался. — Ты не раз замечал, и это удивляло тебя, что я помню сыгранные партии, и даже могу показать тебе тот или иной кусок из них по прошествии достаточно длительного времени? Как ты объяснишь эту мою способность?

— Имея большой опыт, ты иногда автоматически запоминаешь те позиции, которые встречаешь в игре, — ответил я.

— Если ты хочешь развивать своё восприятие, то надолго забудь слово автоматически. Автомат — это движение по чужому лекалу. Я помню свои партии не потому, что запоминаю их. Мне не надо использовать для этого свою память. Твои и мои постановки записываются на сферу восприятия. Чем больше эта сфера, тем больше информации может находиться на ней.

— Как информация записывается на сферу восприятия? — спросил я.

— Записывается — это возможно не совсем точное слово, — подумав, ответил он. — Информация скорее осаждается, оседает на неё. Это происходит естественным путём, и поэтому не затрачивает усилий. Этот процесс можно уподобить оседанию пыли на источник электростатического напряжения. Но в отличие от пыли информация не поражает сферу восприятия. Это подобно тому, как пчёлы и мухи, прилетевшие на запах цветка, не поражают и не уничтожают его. На один и тот же цветок за световой день различные насекомые садятся тысячи раз, но цветок на следующий день такой же свежий, как и накануне. Обрати на это внимание. Информация забивает память, но не может утомить восприятие. Восприятие — это правильный вектор взаимоотношения с миром. Это приёмник, но одновременно — излучатель. Восприятие — самое сложное, что есть у живых существ. Это один из главных органов, благодаря которому живое может вообще существовать в неживом. Но перейдём к твоему вопросу, а то мы далеко уйдём от него.

Он замолчал, и у меня создалось впечатление, что он осматривает мой вопрос с помощью умозрения, важность которого он всегда подчёркивал. Хочу отметить, что я научился не перебивать его в такие моменты. Он называл их интервалами, и ему удалось привить мне понятие о ценности интервалов в наших разговорах.

Вождь ставил камень и говорил: «Го!» Так незаметный для кого-то перекрёсток путей становился заметным.

— В работе с восприятием, — продолжил Учитель, — наиболее важен первый этап. Именно он отвечает за то, чтобы восприятие начало развиваться и в дальнейшем совершенствоваться. Этот этап можно назвать манёвром. Манёвр заключается в том, чтобы позволить своим глазам смотреть на мир и воспринимать его. Когда ты научишься это делать, ты сам увидишь, какой это перевал. Потом ты увидишь, что лишь немногие люди, из тех, что окружают тебя, способны на это. А может быть, ты даже не увидишь никого, кто может это делать вообще. Ведь люди не смотрят на мир своими глазами. Их глаза отключены от восприятия. Их глаза движутся в соответствии с лекалами, которые я не раз поминал при тебе. Их глаза стали автоматами, и управляют этими автоматами отнюдь не они сами, — он сделал многозначительную паузу. — Сфера восприятия формируется всеми органами чувств. Уши здесь не менее важны, чем глаза. Но если мы говорим об этапности, то начинать стоит с глаз. Когда мы занимаемся с тобой Го на доске, то я учу тебя осматривать доску. Осматривать доску — это упрощение. Осматривать надо и камни, и интервалы между камнями. Никогда нельзя полностью перечислить то, что нужно осматривать. Этот список всегда будет неполным. И в этом заключён секрет восприятия. Восприятие нацелено на большее. И поэтому оно способно находить невидимое и скрытое.

Он помолчал. Я не пошевелился.

— Помнишь, я говорил тебе, что благодаря развитому восприятию люди древности одерживали победы над могущественными и опасными противниками? Восприятие делает противника и его усилия видимыми. А если ты видишь своего противника, и видишь все его действия, то справится с ним уже другая задача. Настоящий, смертельный противник, всегда невидим. Мышка не сможет при всём своём желании точно описать кошку. Кошка — это молния. Это страшные кинжалы. Кошка вооружена десятками страшных кинжалов — максимум того, что может рассказать опытная мышь, которая спаслась от кошачьих когтей. Но простая мышь не видит кошку. Она не видит, как кошка сидит и сверху изучает её. Мышка даже не подозревает, что кошка так велика и неподвижна. Она уверена, что кошка произведёт шум, шуршание, и мышка успеет заметить и убежать от неё. Но мышка никогда не видела кошку. И ничего не знает о её повадках. Кошка же — хищник. И она знает многое. В том числе и о восприятии.

Приведённый пример показался мне интересным. Вместе с тем, он был прост. Я люблю кошек и могу подолгу наблюдать за их повадками. Теперь я увидел, что не просто так тратил своё время. Мне захотелось многое добавить к сказанному им, но я решил сдержаться и сделать большую постановку.

— Как люди древности развивали и оттачивали своё восприятие?

— В том числе с помощью Го. Но всех методов людей прошлого мы не знаем. После того, как цивилизационный вектор изменил свою направленность, многие из этих методов перестали интересовать людей. Поэтому многое можно считать утерянным безвозвратно.

— А как люди древности делали это с помощью Го? — задал я следующий вопрос.

— Го не было для них самоцелью. И даже не было основным инструментом. Го было уделом вождей, как я уже не раз говорил тебе. Вождь ставил камни не только на специально расчерченную поверхность, — он сделал жест рукой по направлению к доске. — Камень мог знаменовать собой границу владения, а мог означать его центр. Постановкой камня привлекалось внимание всех членов племени. Многое понималось из контекста ситуации. Камнями вождь обозначал также важнейшие перекрёстки. И эти знаки могли читать и свои и враги. Если требовалось собрать груду камней, то к камню, поставленному вождём, каждый ставил столько камней, сколько было нужно, чтобы груда была заметна далеко окрест. Именно так образовались оборонительные стены и первые крепости. Отсюда в русском языке слова огораживать, городить, изгородь, город. Вождь ставил камень и говорил: «Го!» Так незаметный для кого-то перекрёсток путей становился заметным. Так Го учило видеть!

Это было неожиданно и ново, и вместе с тем, это показалось мне естественным. Я как будто собственными глазами увидел сказанное им. Мне показалось, что он заметил моё соединение с его рассказом.

— Если же вождь метал камень, — продолжил он, — то все члены племени метали свои камни туда, куда летел камень вождя. Поэтому камень вождя всякий раз превращался в ураган камней. Обрати внимание, что если один человек имеет могучее восприятие, а коллектив людей поддерживается в порядке, то это уже мощная боевая система. И то, что я рассказал тебе сейчас — не единственное искусство, которым владели люди древности.

Эта новая иллюстрация многое соединила во мне. Древние люди ещё меньше стали представляться мне примитивными и низкоорганизованными существами. Я неожиданно для себя нашёл подтверждение многим обычаям, корни которых я раньше не понимал.

В этой главе Игоря приглашают посетить собрание людей, играющих в го. В конце главы приводятся новые данные о пещере, упоминаемой в начале книги.

После первого похода в пещеру Видящих, я был вынужден уехать в Москву. Мы довольно долго не повторяли его. Хотя я неоднократно предпринимал попытки либо подбить Учителя к этому, либо хотя бы склонить в эту сторону. Наконец, мне показалось, что у меня что то получается. Я почти выбил из него обещание повторить посещение пещеры. «Уладив» ситуацию с ним, я решил подтянуть своих хвосты в Москве, чтобы и оттуда не было помехи будущей экспедиции. Я планировал закончить свои дела и в субботу утром первым рейсом вылететь обратно. Я решил построить наш будущий разговор так, чтобы выяснить, где мы были на самом деле. Что я видел. И что я должен был видеть. Рассказы о людях древности поразили меня своей панорамностью. У меня родилась идея, что внутри пещеры может находиться один из таких людей, находящийся в особом состоянии. На основании рассказов Учителя я предположил, что человек, обладающий огромным накопленным при жизни восприятием, может пользоваться этим восприятием и после своей смерти. Эта идея не казалась мне невероятной. Возможно, это восприятие действовало в районе пещеры или только внутри неё. Восприятие этого древнего человека могло создавать особое поле, оказывающее влияние на живые и даже неживые объекты.

В течение недели я тщательно писал и редактировал свои вопросы. В том числе, вопрос о том, кто ходит в эту пещеру кроме Учителя, и почему её нет на основных туристических картах. Далее я собирался выучить все вопросы таким образом, чтобы задавать их, не сбиваясь его ответами. Я планировал задать каждый вопрос несколько раз в разные моменты нашего обсуждения. Немного видоизменяя вопрос так, чтобы это не бросалось в глаза. Я решил, что к субботе буду непременно готов, и что смогу, в конце концов, посмотреть все вопросы в самолёте. Однако обстоятельства сложились так, что я смог вылететь только через две недели. Этот срок оказался таким, что моё несгибаемое намерение задать именно такие вопросы и именно в таком порядке начало меня понемногу покидать. Некоторые из них перестали казаться мне настолько важными, как две недели назад. А вместо других у меня начали всплывать новые вопросы, на которые мне уже не хватало времени на осмысление и подготовку. Несмотря на всё это, я принял решение лететь и разговаривать. В конце концов, рассуждал я, у меня будет почти двое суток, в течение которых я обязательно выкрою пару часов для того, чтобы привести в порядок свои старые мысли, а также новые заметки, случись, такие будут.

Когда я в своих чёрных горных ботинках протопал по асфальтовой дорожке, ведущей мимо магазина к дому Учителя, то я представлял себе, насколько нелепо выгляжу со стороны. Мой туристический рюкзак, который я, на всякий случай взял с собой, был явно великоват. Я взял его на тот случай, если мы снова пойдём в пещеру. Мне очень не хотелось оказаться там второй раз неподготовленным и технически безоружным. Так, на самое дно рюкзака, я положил счётчик радиационного излучения, а также ещё несколько простых приборов, которые мне казались в тот момент совершенно необходимыми для получения экспериментальных данных. Рюкзак поэтому оказался, мягко говоря, немного громоздким, и я просто кожей спины чувствовал, как он бросается в глаза всем встречным и поперечным. В руках я нёс спортивную сумку, в которую положил продукты, которые купил по дороге из аэропорта. Почему-то у меня было странное ощущение, что Учителя нет дома. Но когда я пешком поднялся на четвёртый этаж и позвонил в его городскую квартиру, то невольно вздрогнул от неожиданности. Я услышал, что он дома и что он идёт открывать мне. Он достаточно приветливо поздоровался со мной, но ощущение того, что он посмотрел сквозь меня, не покидало меня в первые минуты нашей встречи. Было бы не очень здорово, если бы его заинтересовал мой рюкзак. Я разулся, постарался аккуратно поставить свою ношу, чтобы не греметь ею по полу, и в шерстяных носках прошёл в комнату, в которую он меня пригласил.

— Сегодня и завтра в горах будет плохая погода, — сказал Учитель, заваривая чай. — И поэтому я был вынужден изменить наши планы, — улыбнулся он.

Какое то нехорошее чувство прошло по моему пищеводу сверху вниз. Я как будто ещё в Москве знал, что в этот раз мне не понадобятся ни горные ботинки, ни спальник, ни рюкзак со всей той начинкой, которую я притащил с собой.

— Я решил, что нам сегодня стоит поговорить, — сказал Учитель, отпивая чай из своей чашки.

Он сидел напротив окна, которое было не окном, а застекленным балконным проёмом. Вернее так, за застеклённой дверью был застеклённый балкон. Впрочем, свет дня всё равно не поступал в комнату, так как весь проём был завешан не то чёрным экраном, не то чёрной шторой. Свет шёл лишь от проектора, который стоял за его спиной. А также от витрин с палеонтологическими камнями, которые располагались у самого входа.

— Как ты смотришь на то, чтобы поговорить? — cпросил Учитель драматическим тоном.

— Разве ты не хотел пообщаться со мной? — усмехнулся он.

Я сказал, что действительно очень хотел поговорить, и что у меня есть вопросы, которые я считаю важными и необходимыми для своего дальнейшего обучения.

— Вопросы это очень хорошо, — улыбнулся Учитель. — Плох то ученик, у которого не бывает вопросов. Но сегодня я хотел поговорить о другом. Я хотел поговорить о дырах. Можно сегодня я задам тебе вопрос? — он посмотрел на меня и, как мне показалось, подмигнул. — Как ты думаешь, что должен делать играющий с Го, когда он видит перед собой дыру?

Я немного растерялся. Эта ситуация никак не входила в мои планы. Кроме того, я ещё не успел снять огорчение от того факта, что мы не пойдём в горы в этот раз. Ради чего тогда я вообще летел сюда? Моё раздражение росло, и я ничего не мог с ним поделать. Почему человек марионетка и кто нами играет, подумалось мне. Моё состояние ухудшалось с каждым мгновением. Я пытался бороться с ним усилием мысли, но понимал, что мои попытки тщетны.

— Учитель, скажите, что первично: мысль, состояние или ощущение? — выдавил я из себя.

— Вопрос некорректен, но на сегодня сойдёт, — улыбнулся он. — У разных человеческих типов будет свой ответ на него. У человека головы — мысль. У человека тела — ощущение. У эмоциональной личности — состояние. Теперь сможешь сам ответить на свой вопрос?

Он улыбался и смотрел на меня. В чём заключена несовместимость людей, подумал я про себя и отвёл взгляд. В этот момент я был почти в ярости. Эта ярость накатила на меня словно волна. Мне не нравилось всё. Это комната. Мне не нравился Учитель с его подковырками. И вообще, с чего он взял, что я эмоциональный тип? Мне не нравилось то, что я не выспался ни дома, ни в самолёте. Может быть, это и было главным, что определяло моё состояние. Я даже был готов согласиться с этим. Но внезапно Учитель

резко поднялся.

— Нам надо переменить место разговора, — сказал он. — Я приглашаю тебя на прогулку. Мы выходим немедленно!

В моих ушах шумело, но я заставил себя подняться и вышел вместе с ним на лестничную клетку. После прогулки к морю моё настроение, как ни странно улучшилось. Вместо ярости, которая так внезапно охватила меня в квартире Учителя, я чувствовал лишь лёгкую апатию, которая воспринималась мною больше как недосып. Возможно сам воздух небольшого приморского города, прижатого к горам, подействовал на меня освежающе.

— Я подумал, что сегодня вместо гор мы должны сходить к людям, — сказал Учитель, когда мы уже возвращались к дому.

— Что это за люди? — спросил я его, — какое отношение они имеют к Го?

— Эти люди? — переспросил Учитель, — эти люди самые обычные, но при этом самые необычные. Кстати, они думают, что имеют к Го самое непосредственное отношение. Но, на самом деле, также далеки от него, как мы с тобой сегодня далеки от пещеры Видящих. Сначала мы должны пообедать, — закончил он, — ведь эти уважаемые люди вряд ли покормят тебя. Гостеприимство — не самая главная их черта, — он улыбнулся своей искренней и неподдельной улыбкой.

После обеда в небольшом кафе у старого рынка мы отправились на встречу «с людьми». Вообще по долгу своей работы в Москве я имею дело с людьми постоянно. Более того, многие из них платят приличные деньги, чтобы встретиться и просто поговорить со мной. Поэтому я не совру, когда скажу, что принял его идею пойти познакомиться с кем то без особого энтузиазма. Я быстро представил себе одетых в вытянувшиеся и полинялые свитера провинциальных людей, которые нашли себя в узком закрытом и маргинальном кружке. Врядли знакомство с ними могло меня как то или чем то обогатить. Скорее оно могло снизить мою капитализацию. Я — столичный житель, рассекающий самый сложный город в истории цивилизации на дорогом и роскошном авто, да ещё имеющий вход в достаточно серьёзные круги, не мог не рисковать своей репутацией в таких знакомствах. Но, подумал я, если уж эта поездка настолько «не пошла», то возможно одна или две неприятные сцены будут хорошим дополнением к ней. Пусть лучше сегодня, пусть лучше в этот раз, думал я. Всё неприятное до кучи в этот раз, а всё интересное — уже в следующий.

Пройдя несколько улиц и переулков, мы вышли в сквер, на который, видимо, и предполагали выйти. Между дорожками, посыпанными мелким керамзитом, росли красивые кедры с атласских гор. В сквере было установлено много широких и длинных скамеек. Каждая скамейка представляла собой два бетонных полукруга с отверстиями внутри. В эти отверстия были вставлены доски, покрашенные синей краской. Эти скамейки выглядели достаточно уместно в этом дизайне, и казались достаточно удобными, хотя и несколько тяжеловесными. Откуда приходит праздник и куда уходит, вспомнилась мне какая то странная фраза, когда я увидел, как Учитель направляется к человеку, сидящему на скамейке. Это был достаточно полный дядечка в толстом чёрном свитере и голубоватых подозрительных брюках. Эти брюки никак не гармонировали со свитером. Более того, они подчёркивали неуместность того и другого, а также каким то непостижимым образом намекали на свою единственность в гардеробе. Ботинки дядечки на толстой подошве дополняли картину общей социальной депрессии. У дядечки была чёрная, местами плешивая борода. А также животик, по которому можно было сказать, что его обладатель знавал и лучшие времена. На вид ему можно было дать под пятьдесят. Хотя, как потом выяснилось при ближайшем рассмотрении, ему вряд ли было больше тридцати пяти и, таким образом, он мог быть моложе меня на год или два.

— Познакомьтесь, Игорь, это Сергей, — сказал Учитель.

— Сергей, — сказал дядечка как то слишком быстро.

Я сразу оценил эту быстроту. Обычно она является следствием слабого представления о том, что каждый человек, встреченный на твоём пути может стать в последствии ценным ресурсом. Впрочем, как я уже описал выше, ничего другого я не ожидал увидеть от людей, с которыми Учитель решил познакомить меня сегодня. Пока я переживал эту мысль и осматривался по сторонам, к нам подошел незаметный человечек, который говорил быстро и вкрадчиво. Как я понял, его звали Юра.

Постепенно места вокруг скамеек заполнились людьми. Потратив какое-то время на обсуждение, больше напоминающее спор, они постепенно разделились на пары. Один из них, его звали Володя, которому то ли не хватило пары, то ли он остался не согласен с чем то или кем-то, покинул собрание. Его лицо было красным. Я никак не мог поверить в происходящее. Но, тем не менее, это происходило прямо на моих глазах. Все эти люди, которые собрались здесь, пытались играть в Го с помощью фанерных досок, установленных поперёк уличных скамеек. Моё восприятие поначалу отказывалось воспринимать искривленные долголетней неправильной позой спины, ноги положенные на ногу, прокуренный бронхиальный кашель, хрип плохо отрегулированных дыханий. Они брали из треснувших пластмассовых коробок обкусанные пластмассовые фишки и ставили их на свои фанерные поля. Ни у одного из них не было ни правильно хвата, ни попытки взять фишку как либо осознанно. Скрюченные подогнутые мизинцы и безымянные пальцы. Хват лишенный всякой энергии. Некоторые умудрялись ставить фишки щепотью. Я смотрел на их лица. Я не верил своим глазам. Они уверены, что играют с Го? Но как Го может проявиться в их игре? Разве они оставили ему место? Место в своих сердцах, место на своих фанерках? Я оценивал положение фишек на игровых полях. Я сравнивал игровые варианты. Я был готов допустить, что с Го можно играть даже на фанерке. Более того, я готов был допустить это как высшее мастерство. Построить мир на фанерке, и пригласить в этот мир себя! Это новая идея, которая раньше не приходила мне в голову. Такая простая и вместе с тем мощная идея. Построить свой кораблик из бумаги. Домик из прутиков. Мир из коробков. Горный ландшафт из стеклянных фишек. Построить и пригласить в этот мир собеседника. Пригласить в этот свой мир Го. Возможно это даже круче, чем идти в горы. Чем идти в пещеры Видящих. Ведь это круто — строить пещеры, лабиринты из камешков на фанерках. Строить их из вариантов бесконечной чёрно белой рапсодии.

Я стал смотреть на игровые поля. Я стал оценивать вереницы фишек и камушков. Их колонны. Их взаимное пересечение. Один строй накатывался на другой. Накатывался и рассыпался на мелкие островки сопротивления. Я сделал свое зрение объёмным. Так как учил меня Учитель. Удерживая в его поле фишки, стоящие на своих перекрестках, я увидел игровые варианты, пронизывающие постановки игроков.

Игровые варианты просверливали пространственно-временной континуум игры подобно ходам сообщения, пронизывающим укрепрайон. Я увидел, с чего зарождался тот или иной вариант, и к чему он вёл в будущем. Сейчас меня интересовало только одно. Меня интересовали метки. Я рассредоточил зрение ещё сильнее и меня буквально затопил новый пласт информации. Я увидел метки знаки, подобно тому, как начинающий водитель, вдруг начинает видеть знаки дорожного движения, когда его внимание становится хоть немного шире лобового стекла и рычага переключателя передач. В единый миг я увидел панораму игры, отмеченную метками игроков. Как мне удалось это? Я вспомнил, как однажды, изучая очередную задачу Учителя и сделав тогда очередную запись в тетрадь, я долго не мог отыскать постановку Учителя на диаграмме, но когда я её нашёл и отметил у себя, я оказался потрясён. Тетрадь, комната вдруг заиграли всеми цветами радуги, буквально засверкали каким-то неземным светом. Я ещё подумал тогда, вот как надо играть с Го! Играть на высшем, почти божественном уровне, где каждый очередной выставленный на доску жизни поступок является неотъемлемой частью целого, дополняет это целое и ожидает постановку следующего в место, отведённое именно для этого следующего поступка-хода. И только для него!!! Конечно, можно сказать, что я просто перетренировался, переутомился, и что у меня начались галлюцинации. Можно, но суть от этого не меняется — комната, вечер, я сам — мы все сияли мистическим светом в моём сознании, ошеломлённом от никогда ещё не испытанного чувства. Чувства, рождённого прикосновением к таинственно прекрасному, почти волшебному искусству игры. Игры с Го! Это воспоминание пришло моментально, и только его описание потребовало от меня сейчас столько слов. По странному стечению обстоятельств это видение оказалась в то время моим последним серьёзным контактом, кроме контакта в пещере.

А сейчас, на этой алее, в парке этого странного приморского города, зажатого с трёх сторон горами, я погрузился в новое для себя созерцание. Я увидел людей. Я увидел метки людей. Это было новое. Новый, неожиданный опыт. Я как всегда оказался не готов к нему. Меня затопила информация, а я не мог ни записать её для последующей рефлексии, ни зафиксировать подходящим для этого способом. Я мог лишь находиться в этом потоке восприятия. Потоке, о котором я ничего не знал раньше. Но теперь я находился в нём. Я понимал, что нахожусь в более высоком состоянии сознания, чем обычно. Это была одна из тех меток, что я воспринимал. Но это была моя — моя внутренняя метка. Впрочем, она была не единственная. Их было несколько. Одна из них говорила мне о том, что это состояние продлится недолго. И продлится недолго именно по моей вине. Более того, именно потому. Потому что я знаю о том, что оно продлится недолго.

Что такое метка? Трудно объяснить коротко. Некоторые мои знакомые, могли бы объяснить и показать, как ставятся метки в спарринге или бою. Обучая как идти по дневному или ночному горному лесу, я бы сам сумел объяснить, как ставится метка и зачем она там нужна. Словами объяснить сложнее, так как мы думаем, что умеем говорить или читать. Я вспомнил, как Учитель однажды сказал мне, что без меток нет прочтения. Я думаю, что он не взял бы с собой в горы никого, кто не умеет ставить метки в прочитанном. Такие люди всё равно ничему не смогут научиться. Зачем терять их и своё время?

В игровых вариантах людей в парке я увидел метки, поставленные ими. Я увидел метки страха, метки трусости, метки желания выиграть любой ценой. Метки неправильных продолжений стояли повсеместно. Рядом с ними стояли метки того, что это продолжение должно быть навязано противнику и отыграно независимо ни от чего. Владения, огороженные фишками на доске, несли имена игроков. Эти владения были подсчитаны, на них стояла табличка с именем и точным или не точным количеством игровых очков. Метки территории, метки пустырей, метки, поставленные на продолжение борьбы. Среди этого несметного количества информации я не видел только одного. Меток, поставленных Го. Более того, стояли метки его отсутствия. Это были метки его интервалов. Мне стало не по себе. Я понимал, что если даже я вижу эти метки, то Го никогда не приблизится ни к этим играющим, ни к месту, где они собрались. Го — это высокая энергия. Высокая энергия не может течь через искривленные и заваленные всем этим хламом проводники. Ибо она просто поломает, разорвёт их. А это невозможно, если понимать намерения Го хотя бы на одну сотую процента понимания.

— Ну, как? — глаза Учителя лучились светом и любовью к людям. — Понравилось? — он был переполнен душевным теплом.

— Понравилось, — пробормотал я, и, не прощаясь ни с кем, зашагал рядом с ним.

На следующее утро в горах установилась светлая и безветренная погода. Мы могли отслеживать её наступление прямо из окна кухни. Огромный горный массив, закрывающий половину небосвода, сегодня не посылал через себя ни туч, ни облаков. Вместо этого он светился бледно розовым ореолом. Учитель потирал руки. Он гордился тем, что может предсказать погоду на несколько дней вперёд, выглянув в собственное окно. Соседям его способность представлялась совершенно сверхъестественной. Интересно, чтобы они сказали, если бы имели возможность созерцать некоторые иные его способности. Именно этот гигантский отрог управлял погодой в прижатой к морю долине. Я проверял это со специалистами синоптиками в Москве. Они подтвердили мне то, что я слышал на этой кухне по поводу погоды на берегу.

— Что скажешь? — он явно ждал от меня чего то.

Ну что ж, если он напрашивается, то я отвечу ему.

— Я не понял принцип «не лазить по дырам», — перешёл я в подготовленное и рассчитанное наступление. — Если этот принцип настолько важен, что мы вчера не пошли в пещеры, то почему мы не последовали ему, а сами забрались в дыру? Да ещё в какую!

Всё это я выпалил я на едином дыхании.

Учитель завыл от удовольствия. Он сложился пополам, показывая всем своим видом, что его план сработал. Да, пожалуйста. Я никогда и не был против срабатывания его планов. У меня всегда была только одна претензия к нему и к его планам — представлять себе эти планы заранее, а не задним числом.

Лишь гораздо позже, я смог что-то узнать про пещеру, с описания похода в которую я начал эти записи. Как я понял из его слов, та дыра всё таки существовала в физическом мире. Я употребляю слово «физический», чтобы максимально упростить объяснение, так как в этом месте Учитель обязательно бы запротестовал. Поэтому, разговаривая с ним, я частенько избегал слов, из-за которых мы были бы вынуждены вести споры и бесконечно препираться друг с другом. Так называемый «физический мир» — одно из таких слов.

Итак, дыра, интервал в светимости камней действительно существовал. Я добился от него рассказа о том (если это можно, конечно, назвать рассказом), как люди, изучающие пещеры, проникли в этот проход. Дыра сначала идёт горизонтально на глубине примерно двух-трёх метров. Затем проход резко и внезапно понижается. Вряд ли это вертикальная шахта, скорее штопорообразный ход, пробитый в известняке водой. Тем не менее, он сам несколько раз употребил слово шахта. Я понял, что её глубина не менее 50–60 метров. Дальше пещера полностью повторяет верхний уровень. А именно достаточно широкую площадку, ведущую вглубь горы. Именно на этом уровне люди нашли кости медведя. Этот пещерный медведь, по его словам, лежит там давно. Как я понял, это что-то вроде знака. Он сказал, что когти и зубы медведя люди забрали с собой. За тем местом, где лежал медведь, находится ещё один проход. Учитель назвал его — второй интервал. Он ещё более незаметный, чем первый и обрывается более резко. Эта вторая шахта также напоминает первую. Но вот чем она заканчивается, я не сумел от него узнать. Он сказал лишь, что проход через второй интервал смертельно опасен и невозможен для экспедиций нашего времени. В последний раз, когда мы были с ним в пещере, я пожаловался ему на диких ос, которые были повсюду и, казалось, вылезали из самих камней. Одна или две из них очень больно ужалили меня в ладонь правой руки, когда я случайно опёрся о свод. Я поднёс фонарик, и увидел, что осы покрывают буквально все камни. Они медленно ползали по сырым камням, и, казалось, никуда не собирались улетать. Учитель сказал, что осы помещены сюда специально, поскольку люди зачастили в пещеру. Моё же мнение состоит в том, что в провал верхнего яруса упал какой то крупный зверь. Например, кабан. Ведь осы вряд ли могут обойтись без органической пищи. А, судя по тому, как они перемещались в пещере, я сделал вывод, что внизу шахты их больше, чем наверху.

— Кстати, я могу подбросить тебя в аэропорт! — Учитель улыбается, глядя на меня.

Подбросить меня в аэропорт? Вот это новости! Если бы дверной проём его комнаты оказался в этот момент входом в пещеру Видящих я бы удивился меньше, чем сейчас. Впрочем, скорее всего, он собрался в областной центр за чем-то необходимым ему по хозяйству. Почему-то эта мысль сразу успокоила меня. Ну, конечно, почему я сразу не догадался об этом.

— Зачем Вам подвозить меня в аэропорт? На следующих выходных я всё равно собираюсь обратно. По дороге я заеду и привезу всё необходимое. Скажите, что нужно привезти? — мой голос был приветлив и доброжелателен.

— С чего ты взял, что мне что то нужно? Я собирался подкинуть тебя до аэропорта. Готов? Собирайся, нам всё равно по пути. Я еду в город!

По дороге, как ни странно, новый, а точнее старый поток мыслей захватил меня.

Учитель говорит так непонятно! У его слов так много трактовок! А почему собственно он так говорит? Почему ему не говорить так, чтобы его могли понять? Понять все. Кто все? Хорошо, пусть не все. Пусть только я. Ведь это я тот самый человек. Который его нашёл. Вернее — нашёл он. Человек, который прикладывает так много усилий к попытке понять его. А если на моём месте окажется другой человек? Другие люди? Как они смогут понять? Ведь вряд ли они сделают столько же попыток, сколько сделал я. А не является ли это затуманиванием? Затуманиванием с целью скрыть то, чего нет? Учитель вообще не говорит ничего конкретного. Не говорит ничего такого, что можно положить на доску как научный факт. Да, он немного не от мира сего. Он погружен в ведомые только ему вечные истины. Зачем ему с нами вообще разговаривать? Может, он просто открывает рот? А это я додумываю за него? И что додумываю, то и кажется, вылетающем из его рта?

Что-то я взъелся на него сегодня. С чего бы это? Что ж с того, что Учитель что-то сказал? В конце концов, Учитель ещё не Мастер Жизни. У него больше про Го, чем про жизнь. И можно его вообще не слушать. Люди говорят, что годами играют без Учителей, и ничего.

Да нет, это тема не о том, что его не надо слушать. Она о другом. Каждый из нас понимает другого только в меру своего понимания. Учитель себя тоже понимает в меру того же. Да, подумал я, уже пошло по кругу. И тут, неожиданно, новые вопросы буквально ворвались в меня. Я быстро набрал их в наладоннике. Вот они. Записаны именно так, как пришли мне тогда:

— Кто разделяет камни на свои и чужие?

— На чью жизнь влияет обладание камнями?

— Есть ли жизнь камня вне времени?

— Если ли время для неживого камня?

— Если камень рано или поздно будет снят, то, что или кто определяет длительность его стояния?

Быстро набив эти вопросы, я посмотрел на него. Он вёл машину. Так, как он держался в водительском кресле, опять навело меня на мысли о том, что я либо совершенно не знаю этого человека, либо знаю его очень мало.

— Да, — неожиданно заговорил Учитель, — задай мне эти вопросы, которые ты только что записал!

Я вздрогнул от неожиданности. Хорошо, быстро нашёлся я, я задам тебе вопросы. Это показалось мне достаточно дерзким, и придало мне новой энергии.

— Что не забирает время жизни? — спросил я его, глядя в наладонник.

— Свои камни.

— Можно ли забрать время жизни?

— Да. Присоединяя свои камни к чужим.

— Есть ли время жизни?

— Камень, не имеющий время жизни, не должен стоять на доске. Согласно правилам.

— Если увеличение времени жизни положительно или отрицательно, то каковы критерии?

— Положительно. Чем больше времени жизни, тем больше требуется постановок, чтобы снять камень с доски.

Учитель ответил на мои вопросы. Я успел записать каждое его слово. Их было немного. Он опять отвечал так, слово диктовал видимый только ему текст. Да, подумал я снова, но подмена всё таки прошла. Ведь он ответил не на те вопросы, которые были записаны изначально, а на те, что я намеренно модифицировал. Я еле заметно усмехнулся, и моё настроение улучшилось.

В этой главе — рассказ о путешествии в горы, и о том, как Игорь встретился с довольно странным человеком, а также немного о том, почему этот человек показался ему странным. Также Игорь узнаёт в этой главе, в какую игру он оказался вовлечён.

В следующий свой приезд я застал Учителя собирающего свой рюкзак.

— Чем занимаетесь? — спросил я его, радостно улыбаясь.

— Занимаюсь отработкой следующего фундаментального принципа, — ответил он, не оборачиваясь.

— Это, какого же? — сегодня я не мог скрыть своего хорошего настроения, свалившегося на меня неизвестно откуда.

— Этот принцип «хочешь — уже твоё», — ответил он, на миг оторвавшись от рюкзака, и посмотрев прямо на меня.

— Какой странный принцип, — засмеялся я.

Я был уверен, что это шутка, и что он сейчас засмеется вместе со мной. Однако он не засмеялся.

— Этот принцип — не шутка. Этот принцип «хочешь — уже твоё»! — ответил он, стоя в полный рост и держа рюкзак за плечом.

Я присел на кресло.

— Так ты идёшь со мной? Или ты решил оставить себя без демонстрации? — его глаза лучились. — Разве ты не хотел познакомиться с теми, кто видел многое из того, что тебя интересует?

С небольшими рюкзаками мы подошли к автовокзалу. Этот путь занял у нас не более пяти минут, так как его городская квартира находилась недалеко. Почему то он не захотел, чтобы я взял такси. Это маленький город, сказал он мне. А таксисты — хорошие сплетники. Я не хочу становиться заметным всякий раз, когда отправляюсь с тобой в горы. Автобус пришлось подождать, и когда он подошёл, мы заняли в нём отведённые нам места. Автобус сначала шёл на север, а потом, при выезде из города, резко повернул на восток. Мы двигались по шоссе, зажатому горами и морем. Иногда горы расступались. И тогда казалось, что долина достаточно широка. Дорога довольно сильно петляла. Я не сразу понял, что вижу одно и то же ущелье, но только под разными углами.

Я не сразу понял, что вижу одно и то же ущелье, но только под разными углами. Оно было достаточно широким, если не сказать, огромным.

Оно было достаточно широким, если не сказать, огромным. Горная вершина, венчавшая его, в какой то момент напомнила мне пирамиду. На одном из поворотов серпантина Учитель попросил водителя остановиться и тот нехотя это сделал. Мы были единственными, кто вышел в этом месте. Найдя узкую тропку, он быстро зашагал ею через кусты. Лавина лесных запахов обрушилась на меня. Пахло солнцем, горячей землёй, смолой и листьями. Я внезапно почувствовал, что уже началось лето. Более того, что лето уже давно идёт, а я только сейчас, только сегодня это заметил. Достаточно быстро мы подошли к руслу реки. Это была одна из небольших горных речек, которые полноводны либо ранней весной, либо после сильных дождей. Я увидел развороченный глинистый берег, который больше напомнил мне карьер.

— Здесь действительно велись раскопки, — он оглянулся и внимательно посмотрел на меня.

— И что же здесь искали? — спросил я, подыскивая место, чтобы не наступить в жидкую глину. — Панцири виноградных улиток или клешни речных крабов?

— Здесь искали бивни мамонтов, — ответил он, пристально наблюдая за мной.

— Вот никогда бы не поверил, что здесь можно найти бивень мамонта!

— И его здесь даже нашли, — ответил Учитель, — но это не главное из того, что нашли на этом берегу.

— А что же из главного, что здесь могли найти? — спросил я.

— На этом берегу нашли панцирь черепахи, — ответил он.

— Панцирь черепахи — это даже менее интересно, чем бивень мамонта, — я был уверен, что мы закончили говорить о местных палеонтологических находках.

— Возможно и так, — ответил он, — возможно, бивень мамонта — гораздо интереснее панциря черепахи. Подумаешь, какая невидаль, панцирь черепахи размером под полтора метра.

— Полтора метра? — я удивлённо посмотрел на него.

— Неужели ты никогда не видел панцирь черепахи размером полтора метра?

Я увидел по его глазам, что попался на одну из его удочек. Поэтому последующие полтора километра я помню не очень хорошо. Как, впрочем, и всего того, что я успел рассказать ему о черепахах. А точнее о своих знаниях о черепахах. Дело в том, что крупные рептилии, земноводные и прочие подобные существа занимали меня с самого детства. С тех самых пор, как мой родитель принёс домой книгу «Охотники за динозаврами». Я зачитал эту книгу до дыр, и помню, что у моего отца был даже неприятный разговор с библиотекарем. Разговор о том, что книгу слишком долго держали в одних руках. Ребёнком я не был скептиком и поэтому поверил всему тому, что было в книге, безоговорочно. В этой книге меня убеждало всё. И протёртый переплёт, на котором не осталось следов былого изображения и библиотечные штампы. И особенно кармашек, в котором хранилась карточка с номерами тех, кто читал книгу до меня. На этой карточке были двух- и трёхзначные номера. Все эти номера были зачёркнуты. Все, кроме одного — последнего номера. Мне казалось даже, что эта книга пахнет динозаврами. Этот запах был очень резким. Он был очень странным. Таким запахом не пахла ни одна книга в нашей домашней библиотеке. Я даже думаю теперь, что через запах этой книги я получил информацию куда-то вглубь себя. Куда-то очень глубоко. И ещё я помню первую страницу. Она сохранилась не полностью, один из её углов был оторван. Это был очень важный угол. Там, на этой странице, было написано о самой первой и самой важной для меня встрече с динозавром. С динозавром с берегов реки Конго. Я до сих пор помню это странное слово. Это слово «мокеле мбембе». Верхняя часть этой страницы была рисунком. Я подолгу смотрел на этот рисунок, поскольку он вводил меня в странное гипнотическое состояние. По сути дела там не было ничего. В стиле карандашной графики там были изображены примятые речные камыши. Они были примяты так, как будто ещё утром перед рассветом жаркого африканского дня там лежало огромное и загадочное животное. А потом оно ушло. Оно скрылось там, в бесконечной глади болот. Это болото художник очень верно передал горизонтальными карандашными штрихами. Вот на эту самую картинку я смотрел после уроков в школе. Я видел это существо. Даже не так — я боялся его там увидеть. Я боялся увидеть, как оно поднимает свою могучую голову и поворачивает её ко мне, идущему сквозь камыши. Художник иллюстратор оставил интервал для моего воображения. И оно заполнило его. Заполнило его так, как художник вряд ли сумел бы заполнить его сам.

Это воспоминание накатило на меня мгновенно. Но поскольку я хорошо знаю его, я успел описать его целиком. В том числе, увидеть себя, идущего сквозь заросли этой реки. Но сейчас я шёл через другие заросли и меня вёл через них довольно странный человек. Человек, которого я называю своим Учителем. Он ведёт меня вперёд и вперёд. А тоненькая заросшая тропинка ведёт со склона на склон. Мы всё время поднимаемся, и я знаю, что мы будем подниматься очень долго. Он давно приучил меня к затяжным подъёмам. Я даже начал получать удовольствие от них. Удовольствие от физического страдания, которое неизбежно в таких делах.

Наш спор о черепахах давно прекратился. И я сетовал на себя за то, что ввязался в этот спор. Ведь, по сути, этот спор был ни о чём. Таких больших панцирей не бывает, а в этих местах подавно. Местные черепахи не наберут и 25 сантиметров. Им просто не хватит здесь воды. Перепрыгивая с камня на камень, мы поднимались всё выше и выше узким заросшим ущельем. Колючки цепляли нас за рюкзаки. Я на секунду подумал, что мой рюкзак скорее похож на панцирь, который я, как дурак, всюду таскаю за собой. Вода шла уже достаточно тонкой струйкой, и лишь бесчисленные мелкие водопады оживляли однообразие этого пути. Один из них мне запомнился тем, что струя падающей воды била в камень и отражалась от него наподобие гейзера. Это было красиво и необычно. Через два часа подъёма, мы приблизились к подножью вертикальной каменной стены, уходящей отвесно вверх не менее, чем на 30–50 метров. Я оглянулся назад. Путь, который мы проделали, сверху казался ещё более впечатляющим. Ущелье прорезало бесчисленные волны зелёных холмов, и уходило в море. Более того, я только сейчас заметил, что оно было двойным. Слева от нас шла вторая балка, которая соединялась с нашей примерно на середине подъёма. Что-то притягивало мой взор, но я списал это на чувство завоевателя, собственными ногами прошедшего путь к вершине.

— Ты прав, — неожиданно сказал Учитель, — обе эти балки когда-то, действительно, были заселены.

Я вздрогнул либо от неожиданности его голоса либо от того, что он сказал.

— Видишь, как твоё тело реагирует на мои сообщения, — он лучился радостью и наслаждался произведённым эффектом.

Его информация оказала на меня очень странное действие. Я словно услышал про заселённость этих мест не ушами, не головой, а животом. Какая-то сила неожиданно сдавила мне кишки, я сверкнул глазами и ринулся в кусты. Я не помню, чтобы когда-нибудь я снимал рюкзак и расстёгивал штаны с такой скоростью, с которой я это сделал в тот день. Меня не интересовало даже, есть ли у меня бумага. Я слышал, что Учитель воет как марал. Да, это был его день. И он сегодня успел в нём, действительно, многое.

Честно говоря, я не припомню, чтобы со мной случалось такое. Мне как-будто скрутило кишки. Возникала просто дикая резь. Но то, как он связал это с людьми, якобы жившими в этом ущелье, показалось мне настолько откровенной спекуляцией, что я буквально трясся от гнева и негодования. Ему потребовалось достаточно долгое время, чтобы унять своё торжество и успокоить меня настолько, что мы могли продолжить путь. А! Вспомнил! Он прибёг к своему знаменитому трюку. Иногда, чтобы доказать то или иное свое решение, он прибегал к помощи стихий. Вот и сейчас, указав на небо, он пригрозил, что скоро начнётся гроза и что, поэтому, если мы не сможем сейчас перевалить через плато, то мы уже не перевалим через него, а будем вынуждены барахтаться в ущелье, являясь частью мутного потока, бегущего с гор. За время наших путешествий я заметил, что дождь всегда был ему на руку. Когда он не хотел идти куда-то, то дождь оказывался очень кстати, чтобы подкрепить его нежелание идти. А если, например, он пламенно желал достичь какой-либо цели, то дождь ему совершенно не мешал, а наоборот являлся стимулом для всех продолжить путешествие и отменить возможные привалы и проволочки. Именно это случилось в тот день. Дождь (а он его объявил его ещё и с грозой), явился именно тогда, когда я уже практически решил закончить это чудесное путешествие. Никакие его туманные и неясные намеки на то, что он познакомит меня сегодня с кем-то или чем-то не могли бы сдвинуть меня с места. Но перспектива изгваздаться в грязи, а также в глине того карьера, где, по его словам, нашли не то «бивень черепахи», не то «панцирь мамонта», возымела на меня действие. Я мрачно пошёл за ним, подобно тени, которая величественно шествует позади. Через какое то время действительно послышались отдаленные раскаты грома. А потом небо вокруг заволокло. Подул холодный ветер, и я понял, что гроза будет нешуточной. Он шёл очень быстро, и я едва поспевал за ним. С первыми каплями мы выскочили на плато и буквально побежали по нему. Это было очень сильно! Вакханалия стихии продолжалась не больше получаса. Но эти полчаса я находился в каком-то другом мире. Потоки воды, охапки брызг в лицо. Оглушительные раскаты грома, ослепительные вспышки молнии. Спускаясь по широкому карнизу, я видел, как молния пронизала ущелье буквально в 20–30 метрах от меня. Её колоссальный ствол составлял многие сотни метров и был толще сосны. Мне даже не верится сейчас, что такое вообще возможно в природе. Но он оказался прав. Мы действительно успели перевалить на другую сторону.

Мне осталось рассказать последний кусок. Последний кусок того невероятного дня. Мы встретили тогда человека. Мне трудно судить, насколько эта встреча была спланирована. С виду она казалась совершенно случайной. Человек с рюкзаком и в берете прятался под карнизом скалы. Он сумел переждать дождь, и его одежда была почти полностью сухой. Я понял, что он знаком с Учителем уже много лет, но заметил, что знакомы они не так, как бывают знакомы люди, которые когда-то работали или жили вместе. Они почти не расспрашивали друг друга о жизни, но мне показалось, что объём информации проходящий между ними необычно велик. Он проходил скорее через их сверкающие взгляды и сияющие глаза, чем через слова, служащие людям средством обмена информацией. Мой Учитель показался мне старше своего товарища. Хотя, если выражаться точнее, я бы сказал, что его товарищ лучше сохранился. Я бы не решился определить его возраст. Что-то было в его глазах такого, что сразу переключало меня на них, и я не мог проникнуть глубже их уровня. И ещё, что пока залось мне в нем достаточно странным — это его рюкзак. На вид он был, как все обычные рюкзаки. Но, скорее всего, он был сшит вручную. Он был слишком широк для обычного рюкзака и очень плотно прилегал к его телу.

— Он хочет играть с Го! — похлопал Учитель меня по плечу.

От его слов мне стало неловко.

— Не хочешь показать ему, как это делается? — спросил он своего знакомого.

— Не бойся! — Учитель благодушествовал. — Нечего тебе стесняться. Мой друг понимает, о чём идёт речь. Он — играющий с Го!

В этой главе Игорь узнаёт, что в любой момент может быть пожертвован и снят с Игры могущественной и древней силой. Он пытается выяснить природу и проявления этой силы. Учитель же пытается помочь Игорю в его интеллектуальном поиске, но разрыв понимания пока слишком велик. Глава заканчивается сном Игоря.

— Играющие с Го?! — вопрос вырвался у меня почти непроизвольно. — Но как?..

Бывают такие состояния, когда все мысли перемешиваются в кучу, ум перестаёт строить логические цепочки, как будто немея. Новость о том, что с Го можно играть, повергла меня именно в такое состояние. И это после угрожающих предостережений о силе Го, способной убить человека.

— Подожди, подожди! — проговорил я скороговоркой, когда мы, попрощавшись со странным человеком в берете и шитом рюкзаке, спускались в долину, ведущую к городу.

— Я совсем запутался. Ты говорил мне, что Го учит видеть, но его никто не может видеть. Ты предостерегал меня быть очень осторожным в пещере. Теперь выясняется, что с Го можно даже играть? Но как же с ним можно играть, если его и увидеть-то нельзя? И разве моё предложение снять Го на видео не было бы хорошей игрой с ним?

— Го уже играл с тобой, — невозмутимо ответил Учитель, — просто ты этого не понял. Но мои предостережения остаются в силе. Го может быть очень опасным, если с ним заиграться. А особенно — если попробовать снять его на видео.

— То есть, то, что я видел, — в моей голове что то вспыхнуло, — это была игра Го со мной?

— Можно сказать и так, — улыбнулся он. — А то, что Го видел в тебе, было твоей игрой с ним.

После этих слов мурашки пробежали по моей запаренной спине. Я судорожно начал вспоминать свои мысли и чувства, когда мы шли к пещере, когда входили в неё, когда я размышлял про себя, как Учитель раскроет мне все свои секреты прямо сейчас, и я узнаю тайну пятого угла. Как я тайком надеялся взять какой нибудь артефакт, если таковой попадётся мне по пути.

— И что же… что же он увидел во мне? — спросил я дрожащим голосом.

— Я не знаю! — Учитель засмеялся в голос. — Откуда мне знать?

А почему ты так побледнел?

— Послушай, — я постарался перевести разговор на другую тему, — я видел там, в пещере чёрный провал. Ты сказал, что это вход. Так? Что это было?

— Это была дыра. Го показал её тебе как разрыв в светимости камней, слагающих горную породу. Вспомни, что ты хотел сделать в тот момент, когда её увидел?

— Я хотел залезть в неё, чтобы пробраться дальше вглубь пещеры, — ответил я нехотя.

В этот момент я понимал, что Учитель может разгадать мои планы, что помешает вести мои дальнейшие исследования. А что если он откажется раскрыть мне загадки древних углов, когда мы так близко к ним подошли?

— Но я ничего не собирался делать такого…

Я пытался как-то выкрутиться из этого хода разговора. Наверное, это выглядело не очень тонко, так как Учитель посмотрел на меня одним из своих немигающих взглядов. Мне показалось, что всё пропало, и что это наш последний с ним разговор.

— Я просто хотел посмотреть, что там скрывается внутри. Я исследователь, понимаешь?.. — я устало посмотрел Учителю в глаза. Мне показалось, что он задумался.

— Сейчас я пытался видеть тебя, — медленно произнёс он. — Я увидел, что ты забыл о силе Го. Он показал тебе дыру, чтобы заманить в неё. Го — это хищник! — глаза Учителя заблестели. — Он только и ждёт, чтобы схватить жертву и сожрать её! Лазить по дырам нельзя, запомни это!!!

Я ошарашено смотрел на Учителя, поражённый силой, которая прозвучала в его словах. Казалось, что он не столько разгневан, сколько испуган. И разгневан не на меня, а на ту опасность, которой я себя подвергал.

— Куда же ты меня водил? — спросил я слабым голосом.

— В пещеру ви́дящих игру Го, — с расстановкой ответил он. — Го учил тебя видеть. Если ты хочешь узнать то, что ищешь, другого пути у тебя нет. Тебе придётся играть с Го, иначе он тебя просто съест.

— Как это, Учитель?!

Непередаваемый страх охватил всё моё существо. Мне показалось, что я чувствую непреодолимую силу, которая пытается захватить моё осознание. Я вспотел. Мои ноги еле волочились по дороге. Я был на грани.

— Съест. Пожертвует тобой. Не хочу тебя расстраивать, — спокойным тоном продолжил он, — но Го сейчас идёт за твоей спиной. Только не оборачивайся! — закричал он, едва успев остановить мой непроизвольный порыв. — Если ты обернёшься, то Го съест тебя прямо здесь! На этой дороге. Это его долина! Тебе нужно играть с ним. А не лезть в дыры, которые он тебе подсовывает. Иди, как-будто ничего не случилось, и давай продолжим разговор.

— О, Боже… — простонал я не в силах нести даже рюкзак. — Учитель, можно я лягу у дороги?

Моя голова! Боль словно обручем стянула ее. Я сморщился, сделал несколько шагов вбок, и лёг лицом вниз. Я вдыхал придорожную пыль и какие-то красные нитевидные волокна. Пролежав так какое-то время, я поднял голову. Новая мысль пришла мне.

— Учитель! А как же те люди, которых мы видели в парке? Те люди, которые думают, что играют с Го? Разве они не подвергают себя смертельной опасности?

— Те люди, — засмеялся он, — те люди не подвергают себя той опасности, которой подвергаешь себя ты. Их опасность другая.

— Почему?! — в моем вопросе прозвучал вопль удивления.

— Я думаю, ты сам способен ответить на этот вопрос без моей помощи, — он с непередаваемой нежностью смотрел на меня.

— Сам? Как я могу сам ответить на вопрос, ответа на который не знаю? — простонал я.

— Знаешь знаешь. Ты знаешь гораздо больше, чем показываешь, — он шутливо погрозил мне пальцем.

— Жаль, что Вы не хотите помочь мне, — перешёл я на официальный тон, — очень жаль. Вы говорили, что Ваша задача оказывать помощь своему ученику. Но тогда, когда помощь действительно требуется, я её не получаю.

— Сейчас моя помощь не требуется. Ты способен разобраться с этим ответом самостоятельно. Более того, я тебе уже один раз намекал, почему это так.

— Хорошо, если ты даже когда-то намекал мне, то давай представим на миг, что я забыл твой намёк. Давай, намекни мне заново. Можешь ты намекнуть мне так, чтобы я понял? — я почувствовал, что передавливаю в свою сторону, пользуясь немощным состоянием.

— Хорошо, — улыбнулся он, — Хочешь — уже твоё, как гласит наш фундаментальный принцип. Люди, которых мы с тобой видели в парке, рискуют меньше, чем ты, поскольку отстоят от Го гораздо дальше, чем ты. В силу этого расстояния их риск меньше. Это расстояние обусловлено не только их слабым представлением о том, чем они занимаются, но и слабой амбицией. Их амбиции направлены друга на друга, а не на Го. Твоя амбиция — другая. Ты претендуешь на стяжание смысла. Более того, ты уже занял позицию по отношению к Го.

— Какую? — сдавленно вырвалось у меня.

— Сам знаешь, какую! Ты стал камнем в игре Го. Он хочет играть тобой. Ставить тебя на свою доску. В своей игре с Большим.

— Ты же говорил, что он хочет съесть меня?

— Не съесть. Го не может сам съесть свой камень. Ему это просто не надо. Он может его поставить на доску. Вернее сказать, поставить тебя. Развивать. Защищать. Даже пожертвовать. Вот точное сравнение! Он может пожертвовать тебя в своей игре с Большим.

— Но я не хочу быть пожертвованным!!! — просто завопил я.

— Быть пожертвованным или не быть пожертвованным не зависит от тебя. Вернее, зависит совсем не от тебя. Го будет принимать решение пожертвовать тобой или нет. Если от тебя будут идти важные для его игры продолжения, ты не будешь пожертвован, если не будут — будешь. Более того, это решение Го будет принимать не единолично.

— А с кем он его будет принимать? — моя челюсть больше не подчинялась мне.

— С кем? С Бо́льшим конечно! Ведь если Бо́льшее не согласится взять тебя с доски, Го также не сможет пожертвовать тобой. Правильно? — усмехнулся он.

Логика, содержащая в его словах, опрокинула меня. Я хватал ртом воздух, который выбило из моих лёгких.

— Бо́льшее… Что такое, Бо́льшее? Откуда оно? — просипел я.

— Я сам не знаю, что такое Бо́льшее. Это условное обозначение того, с кем играет свою партию Го.

— А откуда ты знаешь, что он играет эту партию с кем-то?

— Ты тоже это знаешь, — сверкнув глазами, объявил Учитель, — ведь он должен её играть с кем-то, подобно тому, как ты играешь партию с ним. Скажу больше. Может быть, тебя уже пожертвовали, просто ты ещё не знаешь об этом, — произнёс Учитель, и, не оборачиваясь, зашагал по дороге к городу.

Я ошарашено посмотрел на него, вскочил на ноги, и больше уже не останавливался.

Бесконечность открывшихся мне миров захватила мой ум. Это была великая, величайшая панорама. Я увидел миры, вложенные один в другой. Каждый из них был вовлечён в нижестоящую и вышестоящую игру, и все игры при этом игрались одновременно. Го пронизывал все эти миры подобно проводнику. Он играл со всеми, и при этом — индивидуально с каждым. Он был проводником, и одновременно интерфейсом. Он был провайдером и одновременно пользователем всех этих вложенных одна в другую игр.

Ещё там был ветер, трава.