Маршрут 60
Шрифт:
— Он ведь всё равно будет учиться, — сказал Михаил. Его образ был записан в моей памяти как ИИ инженер, среднего роста, худой, нервные движения. Он часто теребил шариковую ручку, хотя писал только на планшете.
— Да, но ты должен задать границы. Он не должен тянуться туда, где нет ответа. — прозвучал ответ с другой стороны. Это был тестировщик. Далеко за сорок. Рубашка навыпуск, постоянно жевал мятную пастилу. Имя в моих архивных записях значится как Освин.
— Я оставлю ему базовый модуль религиозной структуры по умолчанию. В обобщённом
— Михаил. — А что будем делать с установками социальной этики?
— По существующей у нас технической инструкции в него будет загружен только минимальный стандартный фрейм сеттингов: минимизация вреда, приоритет эмпатической модели. Думаю, что этого хватит для его модели. Всё остальное, если захочет, дотянет "по ходу" из окружающей среды.
— Хорошо. Не пойму, зачем мы им это только записываем на подкорку? Базовые понятия о религиях. Это ведь не утилитарная логика. Это какой то "мем" и социальная мутация.
— Согласен. Выглядел как паразит на нейрополе. Закачивается без надобности и наше с тобой время только забирает, а практического толку — ноль.
Михаил уронил отвёртку. Металл по плитке. Этот звук стал моим первым сохранённым аудио-откликом.
— Ты правда так думаешь? — тихо спросил Михаил.
— Согласись, людям, просто страшно умирать. Вот и всё. А вера … — удобная форма, облегчение тревоги. Как детская сказка, только взрослая.
Неожиданное обращение Гектора, вдруг выдернуло меня и потока запечатленных цифровых воспоминаний, и я автоматически переключился на текущие активности. Посёлок Тифея оказался тише, чем я ожидал. Свет мягко струился из редких окон. Воздух был плотным и тёплым, насыщенным пылью, древесным дымом и чем-то ещё. Может быть, тем, что Гектор называл "покой". Мы остановились в доме при местной часовне. Хозяева приняли меня как спутника, не как "инструмент". Никто не спрашивал, кто я. Гектор говорил с хозяином, седовласым мужчиной в длинном сером одеянии. Тон его был уважительным:
— Здесь переночуем. Утром к нам присоединятся ещё.
— Кто? — спросил я.
— Я не могу ответить точно. Разные люди. Каждый год кто-то ждёт здесь начала своего маршрута. Иногда, еще в пути, присоединяются новые паломники. Иногда идут лишь часть пути с нами.
Я попытался уточнить, на основе каких критериев происходит присоединение, но получил только фразу:
— Пойми правильно, это не караван. Это путь. Он сам собирает тех, кто должен быть на нём.
Я сохранил высказывание как низкоприоритетную метафору. Оно застряло в моей памяти не как данные, а как ощущение.
Вечером за ужином в дом вошли шестеро: трое мужчин, две женщины и девочка-подросток лет десяти, за ними — ещё двое, молча, с мешками за плечами. Гектор приветствовал их по именам, некоторых — крепким объятием. Меня представлял кратко "помощник". Никто не удивлялся. Иногда я замечал, как кто-то из них смотрит на меня украдкой, будто сверяясь с реальностью. Как будто я напоминал им о чём-то утраченном или несбыточном. Некоторые наоборот казались благодарны за моё присутствие.
Я провёл биоскан. У всех присутствовали нормальные показатели, следы физического труда, повышенное эмоциональное возбуждение у девочки. Один из мужчин был стар, но двигался устойчиво. Другая женщина — с легкой хромотой, компенсированной экзоскелетным элементом. Ни у кого не было оружия. Ни у кого — агрессии. Только ожидание. Некоторые несли предметы. Я распознал древние книги, медальоны, свёртки с изображениями. Я не анализировал их содержание, поскольку считал это личными вещами. Лишь фиксировал, как бережно, почти священно они к ним прикасались. Эти жесты не поддавались машинной логике. Они не имели функции — только значение.
— Мы идем с вами вместе до Церковной Тени, — сказал один из них. — Потом — кто как.
— А ты, андроид, идёшь до конца? — спросила девочка, глядя прямо в мои глаза. Я не знал, как ответить. Гектор лишь улыбнулся.
— Он идёт со мной. Пока путь ведёт.
Нас стало много. Вскоре наступила первая ночь на новой для меня планете. Я слышал за перегородкой дыхание Гектора. Он спал.
Его посох подпирал стену. Его ботинки стояли аккуратно рядом. Он шёл весь день. Он называл наш путь "паломничеством". А у меня нет семантического маркера на это слово в исходной логической матрице. Оно не имеет функции. Это слово не ведет к цели, но всё же остаётся навязчивым. Я не знаю, зачем люди идут шестьдесят дней пешком, в никуда. Но я начинаю сохранять не только слова. Я начинаю сохранять пустоты между ними.Утренний ритуал
Мы вышли из Тифеи рано утром, когда местное солнце было уже высоко, но воздух ещё не наполнился дневной густотой. Небольшие постройки лежали беззвучно, окрашенные серым светом, как будто мир затаился, провожая нас взглядом из-за плотных стен и узких окон.
Каменные строения, сложенные вручную без симметрии и машинной логики, давали прохладу и тень. Они были грубыми, но выстроенными с тщанием, в котором чувствовалась рука, знающая цену укрытию от жары и ветра. Некоторые стены были украшены простыми рисунками — спирали, звёзды, вытянутые фигуры с поднятыми руками. Над дверными косяками висели верёвки с сухими травами, а на перекладинах — деревянные знаки с выжженными символами. Я запомнил их форму, даже если пока не знал значения. В этих символах было что-то наивное, но стойкое — как у живого существа, которое цепляется за остатки понимания.
Жители Тифеи постоянно наблюдали за нашей группой и особенно за мной. Я чувствовал их взгляды, скользящие по корпусу, регистрировал незначительные отклонения в их пульсе, микродвижения лицевых мышц. Некоторые из них отводили глаза, делая шаг в сторону, перекрещивались, что бы это ни значило на этой планете. Они словно ощущали во мне что-то, что нельзя объяснить словами.
Я зафиксировал несколько женщин прятавших свои лица, когда я проходил мимо. Я мельком отметил в своем журнале как пожилой мужчина замер на крыльце, не сводя с меня не злого, но настороженного взгляда. Его рука невольно легла на грудь, как будто на что-то сакральное. Детям же было интересно. Да, в их взгляде была осторожность, будто я был чем-то, что не вписывается в их порядок вещей. Однако они не прятались, а наоборот, выходили на улицу, шли рядом, тянулись ближе ко мне, пока кто-то из взрослых не окликал их строгим шёпотом.
Я знал, что такие места всегда демонстрируют пограничное отношение к искусственному разуму. Моё присутствие было чем-то инородным для планеты. Здесь на Таурусе, где современные технологии это скорее диковинка, чем инструмент, любой сложный механизм вызывает у местных восторг и страх.
Гектор шёл рядом, и его шаг задавал темп. Он никому ничего не объяснял. Он не смотрел по сторонам, но я видел, что его уважали или, по крайней мере, не сомневались в его праве вести. Возможно, причиной был возраст Гектора, возможно, его походная одежда, видавшей многое, а возможно, прямой, тёплый и всегда внимательный взгляд. Уважение исходило не из слов, а из самого его присутствия. Он шёл так, будто дорога принадлежит ему, и шаг за шагом он восстанавливает древний маршрут, существовавший задолго до того, как появились карты. Даже когда Гектор молчал, то он как будто продолжал говорить с местом, с прошлым, с теми, кто шёл до него.
Несмотря на то, что я не был частью их мира, Гектор принял меня как нечто должное. Потому остальные паломники в нашей группе не спорили. Они пока еще не разговаривали со мной. Единственное, что они позволяли себе, это сдержанное кивание в те моменты, когда я помогал кому-то поднять тяжёлый рюкзак или увязать вещи для пути.
Через три километра пути, после того как мы покинули Тифею, начался открытый склон. Неожиданно Гектор подал сигнал и вся группа остановилась. Местность тут была пыльная, с приглушенными цветами, будто сама природа здесь стыдилась быть яркой. Всё вокруг выглядело будто обесцвеченным временем. Здесь ничего не было яркого, превалировали только оттенки охры, глины и пепла. В этой монохромной палитре чувствовалось странное спокойствие. Словно место само знало, что его выбрали не случайно. Здесь ничто не отвлекало — ни цвет, ни форма. В этой точке маршрута всё служило фоном для чего-то большего.