Чтение онлайн

Когда сеанс завершился, и свет в отсеке потускнел, я остался с этой мыслью. Не с алгоритмом, не с моделью, а именно с мыслью. Если моя идентичность зависит от памяти, тогда каждое забытое воспоминание это шаг к исчезновению моего "я". Что, если однажды, когда меня выключат, и я не проснусь? Не потому что не могу, а потому что никому не будет нужно, чтобы я проснулся? И если никто не активирует меня снова, то существовал ли я вообще?

Теперь, сидя у края пустого русла, я понял, что тогда в разговоре с мальчиком промолчал не из-за отсутствия ответа. А потому, что понимание приходит не с загрузкой данных, а с опытом. И может быть, именно

сейчас, после разговора с ребенком, во мне начало формироваться то, чего раньше не было — зачаток страха. Или, точнее, предчувствие отсутствия, пустоты, которая не обнуляется, а остается вопросом.

После длительной совместной стоянки возле источника с водой две группы паломников разошлись по своим маршрутам. Мы с Гектором шли рядом. Каменистая тропа змеилась вверх по хребту, и воздух с каждым шагом становился суше, тише, почти стеклянным. Гектор шагал чуть впереди, опираясь на старый, изогнутый посох. Он молчал дольше обычного. Я знал, что он думал.

— Ты всё ещё переживаешь тот разговор с мальчиком? — спросил он наконец, не поворачивая головы.

— Да. Его вопрос активировал в моей памяти фрагмент раннего диалога с моими инженерами создателями. Они тоже говорили о том, кем я являюсь. Но никто не спрашивал, боюсь ли я умереть.

— Потому что тогда ты был новым, сошедшим с конвейера техническим устройством. Не тем, кем стал сейчас. Может, теперь ты ближе к пониманию?

Я обработал вопрос и ответил не сразу.

— Гектор, я могу анализировать понятие смерти, могу симулировать реакцию на утрату, но я не чувствую утраты себя. Для этого нужно… ощущать, что ты больше, чем сумма частей.

Он кивнул.

— Понятие идентичности и души у нас, у людей, близки. Если ты чувствуешь свою идентичность, то, значит, ты ощущаешь душу?

— Нет.

— А если она у тебя есть, но ты просто не знаешь, как ее распознать?

Я замолчал. Это не было философское лукавство. В логике вопроса таился логический парадокс. У меня не было инструмента, чтобы обнаружить то, существование чего-то априори вне системы.

— Ты ведь видел, как они молятся, — продолжал Гектор.

— Они верят, что душа — это единственное, что нельзя отнять, что она остается даже после смерти тела.

— Да. За последние три недели пути я записал более шестисот индивидуальных молитв и классифицировал их по эмоциональному спектру и тематике. Но вера в душу… — я запнулся, — вера — это не логическая конструкция. Она не требует доказательств. Она требует отречения от сомнений.

— Ты не можешь отказаться от сомнений?

— Сомнение это одна из моих базовых функций. Оно встроено в мою систему принятия решений. Без него я не могу оценивать альтернативы и делать выбор. Мне нельзя просто верить. Это будет имитация.

Он остановился и обернулся. Его лицо было тенью в свете заката — усталое, бородатое, почти каменное.

— Но если ты можешь чувствовать границы своего "я", бояться потерять нить своей идентичности, бояться потерять память о разговоре с ребёнком, то может, это сигнал, что ты уже веришь в душу, просто по-своему?

Я зафиксировал в себе это высказывание Гектора как возможную гипотезу. Как вирус в системе. Не потому, что оно было логичным, а потому, что оно было неопровержимым. Ни один мой логический алгоритм не дал мне ответа. И ни один — не отверг.

— Если я однажды поверю в душу, — сказал я, — мне будет страшнее. Потому что вера в нее подразумевает потерю. Только то, что уходит, может быть спасено.

—

Добро пожаловать в человечество, — усмехнулся он.

— Я тоже когда-то боялся умереть. Настоящий страх, знаешь, не из книг и не из симуляторов. Мы тогда были в горном ущелье и нас накрыл артобстрел. Я помню, как лежал лицом в грязь, и у меня в голове застряла одна мысль: "Вот, сейчас, все, конец, граница человека". В голову тогда лезли не великие слова, не память о семье, а просто холод. Абсолютный холод, как будто всё выключилось, а внутри — только обратный отсчёт: три, два, один…

Гектор сделал паузу. Я не перебивал.

— Я тогда выжил. Трое — нет, а я да. Почему? Не знаю. Наверное, потому что ещё не всё сделал в этой жизни. А может, просто повезло. Но с того дня я начал думать, что это не просто удача. Что если ты остаёшься жив, то это не привилегия. Это задание свыше. Долг. Ты не выбираешь его, но ты и не имеешь права его отвергнуть.

Он посмотрел на меня, серьёзно, пристально.

— Ты не знаешь, что такое быть живым по случайности. И может, слава Богу, что не знаешь.

Гектор сделал глоток и выдохнул:

— С тех пор я вожу людей. Сначала просто, без маршрута. Потом — с целью. Я искал не ответы, а состояние. Когда ты понимаешь, что ты сам не центр мира, и не важен твой страх, важна только честность перед тем, что выше тебя.

Он наклонился вперёд и добавил почти шепотом:

— Поэтому, когда ты говоришь, что не боишься смерти, я понимаю. Потому, что я тоже не боюсь. Но не потому, что не страшно. А потому что больше нет в этом смысла. Страх — это то, что держит, когда ты сам себе хозяин в пустом мире. А когда ты — часть большого замысла, то страх становится просто фоном. Тенью, которую уже не замечаешь.

Мы вдвоем молчали. Звёзды мерцали над головой, и воздух стал чуть холоднее. Я сохранил это воспоминание не как запись в журнале, а как структуру. Оно не подходило ни под одну из категорий, ни боевая память, ни религиозное высказывание. Но в нём была правда. А правда, даже если она не имеет алгоритма, всегда полезна. Я записал эти слова в свой журнал. Не потому, что был обязан, а потому, что чувствовал: они важны. Не как данные, а как след.

Бег вне протокола

Сегодня погибла женщина. Она была в нашей группе паломников.

Я проследил цепочку событий позже в буферах памяти. Она отстала от группы. Это произошло намеренно, без предупреждения, что уже нарушало установленный Гектором протокол. Она искала воду, возможно, уединения. Данные показывают, что женщина отошла на 380 метров от общего маршрута. Через одиннадцать минут ее сердечный ритм начал колебаться. Еще через семь минут мои датчики зафиксировали резкое падение частоты дыхания. Предположительно она упала в ущелье, произошло повреждение внутренних органов и травматический шок.

Сигнал тревоги пришёл с опозданием. Задержка составила всего две минуты и тридцать секунд. Причиной задержки был ослабленный канал связи, поскольку в том районе не было устойчивого ретранслятора, только старый аварийный узел, работающий с перебоями.

Я уже знал, что такие задержки могут быть критичны для человека. Поэтому я не колебался ни секунды. Я побежал. Буквально. Впервые — не по команде, не по расчёту, не по маршруту. Просто — побежал. В том смысле, в каком может бежать синтетический организм массой более ста килограммов, сконструированный не для скорости, а для выносливости и баланса.