Маркитанты демократии
Шрифт:
Если на территории завода за нарушителями запрета на работу охотится охрана, то за территорией - милиция. У нее свой интерес - тоже откупайся. Нечем - товар заберут, а то и в отделение отведут, а туда попадешь неизвестно, когда выйдешь. Поэтому и за заводской территорией следует быть осторожным. Выбравшись на волю, Николай замаскировал подкоп, выглянул из кустов, никого на аллее не обнаружил и раскрыл над собой зонт, посчитав, что он придает его облику если не невинность, то уж непричастность к нарушению запрета точно. Но...
Внезапно из-за кустов выломилась фигура в плащ-накидке. Был бы Николай помоложе, дал бы тягу, но с возрастом разучаешься убегать.
– Вот и третий!
–
– И охота тебе, сержант, мокнуть?
– зло спросил Николай.
– Ты разговоры прибереги для протокола.
– Протокол - это в отделение?
– спросил Николай.
– Там сухо, стол, кэпэзэ, - описал милиционер прелести задержания.
– Может, штрафом обойдемся, у меня есть пять тысяч.
– достал купюру из полиэтиленового пакета, показал, посетовал: - все, что есть.
– По тебе видать - не миллионер, - с сожалением заметил сержант.
– чего намастерил-то?
– Тяпки, мастерки.
– Николай достал одну тяпку и мастерок, подал Пантюхину.
– Титановые, - определил тот и вздохнул, пожалев себя за мягкость характера.
– ладно, давай пять тысяч.
Николай тоже вздохнул, расставаясь с деньгами, он рассчитывал внести эти пять тысяч как пай в потребительский кооператив из трех учредителей.
Сержант, взяв пять тысяч, тяпку и мастерок, квитанции не выписал, но на прощанье козырнул и снова спрятался в засаду.
Николай шел и костерил почем зря тех двух неизвестных, воспользовавшихся его подкопом: он копал, собаку прикармливал, а они, паразиты,- на готовенькое. Само собой забылось, что сам почти два месяца пользовался чужими щелями, лазами, подкопами.
Наконец - свой дом, свой подъезд и безопасность. В подъезде "отдыхали" сосед Шурка Оглоблин с Толяном с Двадцать второй линии. На батарее парового отопления, на куске фанеры, застеленной газетой, - поллитровка, два стакана, порезанный крупно хлеб и мелко - сало. Шурка Оглоблин когда-то побывал по профсоюзной путевке в Германии и подсмотрел там, как немцы пьют шнапс.
– Это мы наливаем по стакану, до краев. Хлобысь раз, хлобысь другой и с копыт, а они потребляют помаленьку, культурно. И разговоры разговаривают.
Толяну такие дозы - издевательство над организмом, и он слушал Оглоблина невнимательно и зло.
Николай их своим видом напугал - трезвый, а в грязи.
– Откуда ты, Микола?
– спросил Шурка и плеснул в стакан германскую дозу.
– Больше лей, германец! Вишь, промок человек!
– потребовал Толян, отобрал у Шурки бутылку, опрокинул над стаканом.
Николай принял угощение, занюхал хлебом и объяснил:
– На заводе был.
– и, длинно выматерившись, пожаловался: - подкоп вырыл, собаку прикормил, всего три раза слазил, а сегодня мусор - сержант Пантюхин.
– Много слупил?
– поинтересовался Толян.
– Пять тысяч, тяпку и мастерок, считай, тысяч на тридцать-сорок.
– Во рэкетир, во мафиоза! Ничего, скоро и ментов в ментовку не будут пускать, как нас - на завод. И они в нее, родимую, через подкоп будут попадать.
– Толян хрипло захохотал.
– Не страна - Арбатские эмираты!
Николай поглядел на бутылку, отвел взгляд и сказал:
– Помыться мне надо. До завтрева!
– Где это ты шлялся?
– спросила жена, встретив его на пороге, и потянула носом воздух - учуяла водочный запах.
Фактов набиралось для среднего скандала, но Николай швырнул на пол сумку, тяпки с мастерками прогремели, и жена, проглотив следующий ехидный вопрос о деньгах, "которые на пьянку находятся", пошла на кухню
разогревать остатки борща.Николай закрылся в ванной. Горячую воду отключили после Дня Победы, но он привык мыться холодной. После душа согревался горячим борщом и думал, что грамм двести были бы кстати, но сержант Пантюхин лишил его этой радости.
Ничего, завтра утром он отправится на толчок, продаст тяпки и мастерки и купит поллитровку, а то и две, и пригласит в компанию Толяна и Шурку Оглоблина.
Клейменый
Конечно, если бы кому-нибудь из вас стали гладить рубашку на вашей спине утюгом с отпаривателем, вы бы стерпели и не выдали бы не только государственную, но и личную тайну, даже если бы вас изгладили при этом в простынку. Но не такой Андрей Бусыгин, известный в своих кругах как Бусяга. После первого же прикосновения утюга он заорал: "Больно, падлы! Все скажу!" И раскололся - признался, что у него триста тысяч "зеленых" в Рижском банке, двести тысяч - в Вильнюсском, двести - в Венском. Про особняк и квартиру на проспекте мира "независимые эксперты" знали со слов заказчиков.
А началось с того, что Бусыга "кинул" своих подельщиков, то есть коллег-соучредителей, на триста тысяч "баксов", посчитав, что они, то есть подельщики, "мышей не ловят", а только эксплуатируют его финансовый гений. Подельщики, то есть соучредители, оказались людьми искушенными в бизнесе, наняли бандитов, то есть "независимых экспертов", и те включили "счетчик", о чем известили, как это принято, Бусыгу заранее. Он же, посчитав, что держит бога за бороду, послал их, куда посылают в таких случаях люди опрометчивые.
На пятый день после хамства его при выходе из сауны затолкали не в тот "мерседес" и отвезли не на ту дачу, чтоб использовать в качестве гладильной доски. После того как эксперты с помощью самого Бусыги составили баланс, в активе у него осталась лишь однокомнатная квартира в "хрущобе" на Дмитровском шоссе да три тысячи "баксов", спрятанные там же, под паркетом, на самый черный день.
Такова краткая предыстория, породившая у Бусыги решение вернуться к своей прошлой жизни, а в прошлом Бусыга был Андреем Алексеевичем Бусыгиным, инженером-технологом, старшим мастером и в конце концов начальником цеха, то есть человеком, пожившим на зарплату в сто двадцать, сто пятьдесят и в двести рэ. Правда, в тех еще, "допавловских" рублях.
Все его приличное прошлое осталось на родине, где живут сын, бывшая жена, родители и брат Саня с семьей. Если же покопаться в душе Андрея, то можно обнаружить, что жизнь, в которую его завела удача, бывала и паскудной, особенно с похмелья, после "шапки дыма", то есть грандиозной попойки, начинающейся обычно с безобидного ужина в "Славянском базаре" и кончающейся через два-три дня в нелегальной сауне, где все массажистки с высшим гуманитарным образованием. Похмелье можно назвать и нравственным очищением; кто из нас, выпивающих, не задавал себе тривиальный вопрос: "Ну зачем надо было мешать водку с пивом?" Кто из нас не клялся не брать больше в рот ни капли? Бывал в таком состоянии и бизнесмен Бусыга. Тогда ему казалось, что раньше, когда он получал сто пятьдесят рэ, жил в однокомнатной квартире с женой и сыном, когда в конце квартала сутками не выходил за проходную, выполняя квартальный, а заодно перевыполняя и пятилетний планы, он был счастлив, потому что все сто пятьдесят рублей были заработаны честно. Но похмелье проходило, и мысли о "честных" рублях становились наивными, недостойными нового хозяина жизни. Это он так думал, будто он хозяин жизни, пока не появилось на спине клеймо - след утюга.