Чтение онлайн

Все в этом доме, а тем более в огромной прихожей квартиры было так странно и загадочно, что Марина согласно кивнула в ответ.

— Анна, можно подавать на стол, — сказал старик и повел Марину в комнату.

Комната была огромная и тоже, как и лестница, освещалась через стеклянную крышу–фонарь. Стены комнаты были увешаны прекрасными старинными гравюрами с видами Петербурга. От того, как менялся свет дня, пропускаемый крышей, казалось, что движутся не облака по небу, а шевелятся волны на гравюрах, качая парусники и весельные лодки, которые плывут куда–то.

— Удивительно, да? — будто угадав ее мысли, сказал старик. Он

тоже смотрел на свои гравюры, будто видел их в первый раз.

Марина кивнула, не осмеливаясь сказать хотя бы короткое «да».

— Я слишком привык к этому освещению, к этим гравюрам, но когда появляется кто–то новый, сам опять начинаю видеть странность. И так приятно вспоминается свой первый взгляд на вещи.

Вошла старуха в черном платье. Она шла осанисто и гордо, вокруг ее старчески обвисшей шеи тускло блестело ожерелье из огромных янтарных бусин. Она внесла в комнату поднос с тарелками и столовыми приборами, поставила тарелки на стол, и они вдруг из белых стали розовыми, освещенные проникшими через фонарь лучами солнца. В тарелках было всего–то ложки по три прозрачного янтарного бульона. Возле тарелок она разложила огромные серебряные ложки и ножи. Потом молча показала Марине глазами на стул, и Марина села, взяла ложку.

— Я всю жизнь собираю гравюры, — говорил старик между тем. — И вам я обязательно покажу, что у меня еще есть в шкафах.

Марина глянула на шкафы. Да, там–то уж могло храниться все что угодно.

Она ела бульон большой серебряной ложкой и чувствовала вкус серебра во рту, и это было единственное, что было реально.

Старик листал перед ней пожелтевшие книги, а книги уже не были реальными, они были такими, какие мы читаем во сне. В этих книгах мельтешат самые несовместимые слова и образы, мы восторгаемся ими, хотим запомнить, перечитываем, но перечитать что–либо в этих книгах невозможно, одна мысль и слово с быстротой молнии сменяют другую мысль и другое слово, и новые еще точней и прекрасней предыдущих. Но перечитать ничего нельзя. Только гравюры и остаются неизменными, по–старинному тщательные и четкие.

— Я все думал, где я мог вас видеть, — говорил старик, стоя за ее плечом, — а теперь вот знаю. Видите?

И он тонким своим, голубым прозрачным пальцем показывал на рисунок:

— Вот это Дульсинея Тобосская… Это же вы… А вот это пушкинская Русалка — тоже вы… какое удивительное сходство. А это… Это Антигона…

Марина очнулась в садике на детской площадке. Реальные дети играли реальным мячом. Жирная пенсионерка сидела на скамейке, расставив громадные тумбы ног, и смотрела на Марину со злобной подозрительностью.

Если я схожу с ума, то хорошо, что именно так, а не иначе, подумала Марина. Но нет, я не схожу с ума. Вон тот дом. Дом как дом. Там живут двое обычных стариков. Я смотрела у них картинки, и больше ничего. Да, еще ела бульон. Во рту до сих пор вкус серебра. Просто я не спала сегодня, вот мне и показалось… К ее ногам подкатился красно–синий мяч, и она поддала его ногой.

— Спасибо, тетенька! — закричали дети.

Сумка была абсолютно пуста. Зайти на почту, а потом — спать, спать, спать…

Марина ехала в троллейбусе и, полузакрыв глаза, думала о случившемся с ней за сегодняшний день. Долгий это был день. И странный. Впрочем, в белые ночи всегда так бывает.

Она стояла,

держась за высокие поручни, и, несмотря на то, что можно было бы устроиться поудобнее, не хотела менять позу. Боялась уснуть. И еще, скорей по необходимости, чем из любопытства, прислушивалась к разговору двух девчонок, сидящих под ее рукой, и этот разговор ее интересовал.

— Бабу Ягу мне не разрешили, — говорила одна. Эти странные слова звучали так, как спрашивают «кто последний», занимая очередь за макаронами. Опять какая–то нереальность!

— Еще бы! — отвечала вторая. — Темперамента они боятся как огня. Представляешь, меня с моей внешностью в прошлом году заставили делать какую–то там сваху из Островского. Я хотела Настасью Филипповну — нельзя. А я так чувствую в себе этот демонизм.

— Во–во, — перебила другая, — а меня заставляли Настасью Филипповну! А какая я Настасья Филипповна, если я типичная баба Яга?

Ничего от бабы Яги в говорившей девчонке Марина не обнаружила. Та была поразительно, неприлично рыжая и столь же поразительно красивая. Вторая, наоборот, была так себе — этакая слезоточивая моль и, исходя из внешних данных, типичная сваха.

— Но нынешний Мастер, кажется, поумней, — сказала рыжая красавица. — Он четыре года назад набирал, и весь курс остался по распределению в Ленинграде, а это кое–что значит.

— Заранее не надейся, — перебила Моль, — плохая примета. Да и при чем тут Ленинград, лично я хоть в тундру!

— В гробу я видела приметы, — отрезала Рыжая. — Пошли, нам выходить.

Они поднялись со скамейки. Троллейбус был полупустой, и стать рыжей девчонки произвела впечатление на мужское население троллейбуса.

Один, с крысиным лицом никогда никем не любимого человека, сказал вслед Рыжей:

— Еще бы юбку совсем до пупа надела!

— А вам не нравится? — исходя благопристойностью, осведомилась Рыжая.

— Ха! — сделав жалко–презрительное лицо, отозвался Крыса.

Рыжая смерила его долгим, почти любовным взглядом и проворковала:

— Мне вас жаль!

Марине надо было ехать дальше, но она рванулась вслед за девчонками, потому что в силу хоть небольшого, но кое–какого жизненного опыта угадала, куда и зачем едут эти девчонки. И ей вдруг показалось, что именно туда нужно и ей. Они свернули на улицу Белинского, потом… Марина знала, что им на Моховую.

Она шла за девчонками, словно какая–нибудь сыщица–любительница, таковой себя и считала. Рыжая, будто угадав ее мысли, обернулась вдруг и сказала (ей, Марине!):

— Ты как, характерная или героиня?

— Я… Я… не знаю…

— Пошли с нами, посидим–побредим, а то, вижу, ты в первый раз…

— Как ты догадалась? — удивилась Марина.

— На роже написано.

Они сели в скверике на углу Моховой и Белинского.

— Кто тебя так размалевал? — спросила Рыжая.

— Сама.

— Поздравляю, это должно произвести фурор. Вот зеркало, вот лосьон. Сотри с себя всю эту живопись.

Марине вспомнилось, как когда–то, четыре года назад, ее впервые размалевали таким образом девчонки на заводе, и как благодарна она была им за это. Снять с лица эту «живопись» показалось ей предательством по отношению к Лиле, Кубышкиной, Валечке, но Рыжая была так Настырна и уверена в своей правоте, что Марина подчинилась.

— А теперь закрой глаза, я тебя отредактирую! — приказала Рыжая и стала редактировать, в то время как Моль задавала вопросы: