Марево
Шрифт:
— Ну, вотъ эту еще посмотрите… А? каково?
— Хорошо, говорилъ Русановъ.
— Вы, безъ сомннія, обдаете у меня?
Русановъ посмотрлъ на часы и согласился. За столомъ хозяинъ былъ необыкновенно любезенъ и за десертомъ, когда вино развязало откровенность, или можетъ забывшись, просилъ Русанова подать голосъ за него на мсто посредника.
— Подемте рысаковъ смотрть, приставалъ онъ къ Русанову за кофе:- отличные рысаки! превосходные рысаки!
Русановъ уже садился на дрожки, а Ишимовъ, провожая его, все трубилъ въ уши: "Madame Capelle говоритъ, смотрите Мосье Ишимовъ, не удержите; а я ей: soyez tranquille madame… А она мн"… Часовъ въ 7 вечера добрался Владиміръ Ивановичъ до хутора Конона Терентьича Горобца, деверя Анны
— И что это за непонятная страсть у ныншней молодежи лзть въ омутъ, говорилъ онъ, слизывая съ ложечки рябиновое варенье. — Что вы за публичныя женщины, господа?
— Вотъ теб разъ! Надобно жь кому-нибудь служить, возражалъ Русановъ.
— Ну пусть кто-нибудь и служитъ, а вы-то что? Да а почему это надобно мшаться въ чужія дда? жили бы сами по себ, благо дураки за воротъ не тянутъ…
"Начало невмшательства!" подумалъ Русановъ. — Скажите-ко, Гизо, что это вы домъ-то сами по себ не строите? Который годъ у васъ лсъ подъ окнами лежитъ?
— Да какъ его строитъ? еще жалобнй занылъ ипохондрикъ:- архитектора надо, рабочихъ! возня! Такіе люди, какъ я, не способны ни къ чему матеріяльному.
— На что жъ вы лсъ покупали?
— Какъ на что? Домъ строить… Право я относительно этого вопроса нахожусь въ переходномъ момент; все не придумаю, какъ бы побезопаснй…
— Отъ пожара что ли? Кройте толемъ…
— Да, да, вотъ хоть и отъ пожара, заговорилъ торопливо ипохондрикъ, и воспаленные глазки его забгали:- теперь въ два этажа не стану строить; случись пожаръ, изъ окна скакать — ноги переломаешь…
— А кто жь вамъ велитъ жить во второмъ этаж?
— А внизу воры заберутся, задушатъ…
— Ну, пока вы будете ршать, въ какомъ этаж жить, вашъ лсъ абсолютно сгніетъ.
Въ комнату вбжалъ гимназистъ лтъ пятнадцати; блые, курчавые волосы его растрепались, онъ едва переводилъ духъ…
— Дяденька, Незамайкины на васъ хотятъ въ судъ жаловаться.
— Что такое? спросилъ тотъ, поблднвъ.
— Я, видите, купилъ шарманку; ну и хотлъ попробовать, взялъ ее съ собой на дрожки и ружье захватилъ. Только поравнялся съ ихъ домомъ, заигралъ. Со двора на меня собакъ девять. Я, бацъ! бацъ! Двухъ на повалъ, одной хвостъ отшибъ. Они говорятъ, что вы подучаете… вдь это ужь подло!
— Ну будетъ по сумашедшимъ домамъ шляться. Пошелъ къ Горобцамъ, крикнулъ Русановъ Іоськ, выйдя отъ чудилы-мученика.
Но Іоськ не безъ пользы прошло пребываніе въ сумашедшихъ домахъ. Онъ свое дло сдлалъ: аккуратно на каждой станціи выпрашивалъ стаканчикъ потереть у лошади ссадину, и теперь, видимо отыскивая центръ тяжести, находился въ неустойчивомъ равновсіи. Прицливался, прицливался въ ворота, и таки нагналъ пгашку на заборъ. Раздосадованный Русановъ самъ слъ къ вожжамъ и скоро подкатилъ къ гостепріимному крылечку. Грицько объявилъ ему, что панны вс ухали въ городъ, а панночка Инна въ сяду.
Во время оно, генералъ-аншефъ Горобецъ разбилъ
здсь англійскій паркъ, выстроилъ на пруду бельведеръ, держалъ ялики, роговую музыку и хоръ крестьянокъ въ пунцовыхъ сарафанахъ и соломенныхъ шляпахъ. Ничего не уцлло отъ барскихъ затй при слдующемъ поколніи; за то теперь и растительность одичала. То тамъ, то сямъ, изъ кустовъ блой акаціи поднималась готическая стрлка пирамидальнаго тополя; тутъ, волошскій орхъ блестлъ на солнц пепельнымъ стволомъ; тамъ, раскидистая шелковица пріютила въ тни мелкую листву глода, а дальше за молодыми каштанами сплошная стна вишенъ отгородила поляну съ пчелиными ульями и подсолнечниками. Межь темныхъ дубовъ мелькали березы, груши, яблони, и все сливалось надъ годовой въ прозрачную стку зелени на голубомъ подбо, бросая на траву и на дорожки золотистыя пятна, голубоватыя тни…Русановъ шелъ по заросшей тропинк мимо плетня, увитаго хмлемъ и отдлявшаго бакшу съ красными и желтыми гарбузами, турецкими огурцами и прочими, насаженными Авениромъ, овощами. "Какой ни на есть огурецъ, все жь онъ огурецъ, говорилъ экономъ, хвастаясь передъ сестрами; а вы что?" Русановъ спускался къ пруду; солнце въ туманно-красномъ разлив, будто комокъ расплавленнаго стекла, пряталось за высокій берегъ, оставляя въ глазахъ зеленоватыя пятна; лиловыя облака разсялись по небу, и отражаемыя въ пруду деревья выступали темне, какъ на старинныхъ картинахъ, крытыхъ зеленымъ лакомъ. Надъ водой сидла Инна, облокотясь на гнилой пень липы и лаская водолаза.
— Лара, Лара! говорила двушка. Собака протянула морду на колни хозяйки и слезливо смотрла ей въ глаза.
— Ты одинъ у меня! продолжала Инна, поглаживая бдую полоску на лбу водолаза. Тотъ завилялъ хвостомъ. — Ты думаешъ онъ придетъ? Ихъ нтъ больше на свт… Ни одного, прибавила она, задумчиво опуская голову.
Русановъ остановился: это было такъ ново для него, такъ непохоже на все что ему удавалось видть. Собака заворчала было, но вглядвшись въ него, махнула раза два волнистымъ хвостомъ и улеглась.
— Кого это вы ждали? спросилъ Русановъ, подойдя.
— Хоть бы и васъ…
— Ну, люди въ здшней сторон! сказалъ онъ, опускаясь возл нея на траву:- А я-то думалъ, что это Аркадія какая-то, да и дяденька хорошъ… — Онъ началъ описывать ей свои странствія.
— Будетъ, перебила она, — вдь это вамъ въ диковинку, а за меня они почти вс сватались…
— Вы это такъ говорите, какъ будто вамъ ни разу не приходила мысль выйдти замужъ…
— Сбейте-ка мн вонъ ту гливу!
Русановъ подалъ ей сплую, сочную грушу.
— Вотъ это хорошая вещь въ вашихъ краяхъ!
— Да, вы правы; за кого тутъ выйдешь? проговорилъ Русановъ.
Она улыбнулась, а потомъ, лниво поднявшись, проговорила:
— Давайте ходить, роса падаетъ.
Они долго гуляли. Она шла впередъ, легко и свободно пробираясь въ чащ, подбирая цвтки для гербарія. Русановъ ходилъ за ней, раздвигая втви, жевалъ листья и все собирался говорить о чемъ-то. Одинъ разъ онъ будто и ршился, кашлянулъ…
— Славный нынче день, сказалъ онъ и опустилъ глаза подъ пристальнымъ взглядомъ Инны.
— Я не люблю такихъ…
— Какіе же вы любите?
— Сренькіе, осенніе; т какъ-то подъ ладъ…
Русанова очень интересовалъ характеръ Инны. Онъ постоннво замчалъ, что она разсянна, задумчива, груститъ, а причины не могъ разгадать. Да и она никогда не заговаровала о себ. Во время его частыхъ посщеній случалосъ имъ говорить и о литератур, и о музык, и о современныхъ вопросахъ, и о домашнихъ длахъ. Она очень бойко разсуждала, но все это, какъ будто, нисколько ее не затрогивало. Она, какъ будто, понимала, что все это есть, что всмъ этимъ люди могутъ заниматься, но у самой не вырывалось ни одного теплаго слова, ни одной задушевной мысли; точно она сама отояла въ сторон и наблюдала жизнь отъ нечего длать. Иногда, посреди горячей тирады Русанова о значеніи современнаго движенія, она перебивала его вопросомъ: "А не хотите-ли вы подсолнуховъ: у насъ поспли…"