Мангуп
Шрифт:
Все спрашивали, в чём дело, но Александр только молча смотрел на горящие свечи.
Тогда Мария обратилась к Елене.
– Признавайся, Елена, это ты что-то натворила?
– Признаюсь: Александр меня обнял и поцеловал. Теперь он должен на мне жениться.
Наступило тягостное, неловкое молчание, и никто не мог проронить ни слова. Наконец, оправившись от шока, заговорила София.
– Если бы я ещё несколько лет назад не была такой же паршивкой, как ты, то легко тебе поверила. А теперь лишь сочувствую Александру, и осознаю, что зря мы пригласили малолетку к себе в компанию. Сидела бы со своей нянькой, слушала её народные байки, тогда никому бы
Елена насупилась, смотрела исподлобья, как загнанный в угол волчонок.
– Я всё папе расскажу! И про то, как меня Александр целовал, и про то, как все меня здесь оскорбляли.
Она повернулась и пошла в темноту по длинной анфиладе комнат.
Вечер был безнадёжно испорчен. Все что-то говорили, стремясь загладить неловкость, но Александр угрюмо молчал, и, подойдя к окну, смотрел в чёрную холодную ночь.
Потом все стали прощаться. Мария подошла к Александру, тронула его за руку и сказала:
– Не беспокойся, я всё со Штефаном улажу. Елена – хорошая девочка. Это на неё сегодня что-то нашло. Как мне кажется, она вдруг поняла, что никогда не сможет выйти замуж по любви, а будет лишь вещью, которой воспользуются в политических интересах. Ладно, пора спать, спокойной ночи!
– Спокойной ночи, Мария!
Потом к нему подошла София.
– Проводи меня, Александр!
Они вышли из комнат господаря, и подошли к двери, ведущей в комнату Софии.
– Ты только знай, что я ни на мгновение не поверила Елене. С нами, с девчонками, такое бывает. Елена просто влюбилась в тебя, и на миг вообразила что-то невероятное, во что сама и поверила.
Александр кивнул Софии и пошёл в свою комнату, запер за собой дверь, разделся и лёг в постель. В комнате было тепло. Сон не шёл. Александру захотелось, чтобы всё это минуло, чтобы вскочить на коня и умчаться в дождь, в холод и ветер. Чтобы спать не раздеваясь в промёрзшем шатре из волчьих шкур, лишь бы не быть игрушкой, забавой в чьих-то руках, не чувствовать себя без вины виноватым, и не оправдываться в том, чего не совершал. Вдруг, дворец Штефана показался ему чужим, а София, ещё час назад такая желанная, стала частью чьих-то интриг, частью чего-то неприятного и постыдного.
Внезапно, в дверь осторожно постучали. Княжич встал, накинул на себя одеяло, взял в одну руку подсвечник с тремя свечами, в другую обнажённый меч и подошёл к двери.
– Кто?
– Это я,– раздался за дверьми тихий голос.
Дверь была толстой, дубовой, и голос еле слышен. Александр не узнал человека по голосу, лишь понял, что это женщина. Мария? Елена? Или София? Он поставил меч, прислонив его к стене, и отодвинул засов. На пороге с подсвечником в руке стояла София. Она, так же как и Александр, куталась в шерстяное одеяло.
– Ты позволишь своей невесте войти?– спросила девушка, и её голос пресёкся.
– Входи,– сказал он, почувствовав, как вдруг пересохло у него во рту, и сделал шаг назад. Она вошла, закрыла за собой дверь. Александр посмотрел на её ноги, и увидел, что на ней нет обуви, что на ней нет ничего. Только это одеяло, такое же, как и у него, из крашенной овечьей шерсти.
– Я вот пришла. Потому что завтра ты уезжаешь. Потому что ты можешь погибнуть. А мне это надо, чтобы мы были вместе. Иначе я не могу, иначе я потеряю в жизни всё. Я тебя люблю!
Она говорила, а её губы дрожали, щёки алели румянцем возбуждения, и слёзы капали из широко открытых глаз. Он растерялся, протянул руку, пытаясь вытереть ей слёзы, но одеяло соскользнуло с плеч, и он, вдруг, остался абсолютно
голым, и сильное смущение, мгновенный стыд плеснули в лицо вскипевшую кровь. Тогда она тоже отпустила своё одеяло, и оно также упало на ковёр, и они стояли друг перед другом в свете мигающих свечей. София подошла к Александру ближе, взяла из его руки подсвечник, и поставила оба подсвечника на столик возле кровати. Потом встала с ним рядом, коснулась его груди двумя твёрдыми сосками, протянула руку, и погладила его лицо, шею, грудь, покрытую тёмными волосами. И он тоже протянул к ней руки, гладил её плечи, талию, касался её груди, её прохладных сосков. И дыхание его становилось всё чаще, а вся сила, вдруг, сконцентрировалась в одном месте, и он ощущал, как она стремится к чему-то вполне определённому. И он уже знал её заветную цель.Наконец, их тела соприкоснулись. Два голых тела. Два мира, два желания. Он почувствовал её всем телом, ощутил её податливость, понял её трепет и стремление. А она ослабла, подчинилась ему, потому что он – её заветная цель, детские мечты, тайные желания, будущие дети и вся жизнь. Они были словно две струи, два пламени, два луча в тёмном мраке жестокой жизни. Он не думал ни о чём. Не было мыслей в его голове. Тело думало за него. И её тело думало так же. Два умных тела перед слиянием. Две души, перед единством. На мгновение разум вернулся к нему.
– Если я погибну, ведь ты тогда не сможешь выйти замуж.
– Без тебя я не собираюсь ни за кого выходить замуж. Без тебя моим пристанищем станет монастырь.
И тогда он решился. Она лишь слегка поморщилась от боли, а потом подалась ему навстречу, и он ощутил тот край, за которым уже нет ничего, и жизнь заканчивалась, чтобы начаться снова. Смерть и рождение – они рядом. Они и есть бессмертие. Они и есть та цель, к которой стремится всё живое. И безотчётный страх, и тайное желание, и отчаяние, и любовь. Переплетение жизни и смерти. Переплетение тел и судеб, пляска бесконечных волн. А потом одна, гигантская волна, как взрыв, как извержение вулкана, и стон, и смерть в конвульсиях и содроганиях раздавленных тел.
Александр гладил влажное от внезапно пролитых слёз лицо Софии, а она лежала без сознания, и дыхание её почти прервалось. Тогда он забеспокоился, стал дуть ей в лицо, даже немного похлопал по щеке. Она очнулась, чуть приоткрыла один глаз и прошептала:
– Жива!
А он рассмеялся, и ощутил себя абсолютно счастливым, так, как не чувствовал себя ещё никогда, ощутил безумное желание говорить, говорить, словно прорвался в нём всегда дремлющий говорильный вулкан.
– Теперь мы муж и жена. Никакая Церковь уже ничего сделать не сможет: я впервые чувствую себя независимым от Церкви. Мы совершили шаг. Мы совершили грех. Он сладок и приятен. Мне всегда было отвратительно думать, что самое великое таинство в жизни человека должно происходить по соизволению бога, а без бога это, якобы, грех. Зачем нам свидетель? Ведь мы не извращенцы, чтобы любить друг-друга при свидетелях.
София смотрела в потолок, и во взгляде её был морок. Александр подавил свои словесные извержения, лежал рядом, бок обок с Софией, ощущал её тёпло, а потом повернулся к ней, стал смотреть на её тело, гладить пальцем плавные его изгибы, словно рисовал на песке таинственные письмена. И от этих прикосновений она ожила, её дыхание становилось всё глубже, а потом она повернулась к нему лицом и стала ласкать его кончиками пальцев, любуясь рельефными мышцами, гладкой бархатистой кожей, пока новая волна желания не накрыла их своим волшебным покрывалом.