Магус
Шрифт:
— По рукам!..Дядьку, а все-таки где мы?
Глава четвертая
СМЕРТЕЛЬНЫЙ БРАТ
— Что,
Андрий скупо кивнул и порадовался, что за долгую жизнь так и не осел на каком-нибудь хуторке и не завел детишек. И пожалел, что все-таки рассказал хлопчику, «где мы». Мыколка встретил новость с воодушевлением небывалым. Теперь от него спасу не было: юлой вертелся в седле, ахал-охал и тараторил без умолку. Андрий разок припугнул его, что, мол, оставит здесь и уедет. Подействовало — целых пять минут Мыколка молчал.
За это время они преодолели склон и поднялись на край «чаши», оказавшейся неожиданно большой и глубокой. И тропка, которой решил выбираться наверх Ярчук, тоже была не такой уж удобной и прямой, как на первый взгляд. Копыта Орлика проваливались на вроде бы плотной, утоптанной поверхности. В конце концов Андрий спешился и повел коня под уздцы, а в седле остался Мыколка, умолкавший только для того, чтобы перевести дыхание или поглазеть на очередную диковинку Вырия.
А диковинок, надо сказать, хватало. Начать хотя бы с той же «чаши». Кустики алой травы как будто должны были бы не менять своего расположения (трава все ж таки!) — ан нет, стоило отвернуться — и вот уже там, где раньше темнела только выжженная земля, переливается всеми оттенками пламени целая поросль этой выриевой багряницы!
Пока ехали наверх, там, где окоем смыкался с краем «чаши», изредка мелькали то кромки чьих-то крыльев, то диковинные звериные и человечьи головы, то просто разноцветные сполохи. Но все они казались не то чтоб ненастоящими, но несерьезными какими-то, словно ряженые Черт да Смерть в вертепе. Мыколка почуял это своим детским чутьем и не думал пугаться (больше его страшили угрозы Ярчука). Андрий же пару раз клал кресты на все это бесовское безобразие и даже прочел «Отче наш», но без толку; тогда попросту перестал обращать внимание, более озабоченный предстоящим путешествием.
Хлопчик здорово осложнил его, и без того нелегкое. Признаться, Ярчук совсем не был уверен, что сможет вскоре вернуть Мыколку домой — или вообще в Явь. Все зависело от указаний зеркальца, которое вручил обладатель сундучка.
— Дядьку Андрию, а что, весь Вырий такой… пустырьный?
И впрямь, пустырь не пустырь, но и не привычный пейзаж. Позади черно-алым зевом распахнулась «чаша», а вокруг, сколько хватало глаз, тянулась унылая местность — ни степь, ни лес, а не пойми что. Словно понавтыканные там да сям в землю, корчились, тянулись к мрачному небу низкие сосны с изломанными стволами. Земля, казалось, исторгала их наружу, не желала принимать в себя, поить своими живительными соками… А может, это соснам было неуютно питаться тем, что давала здешняя земля?..
Ну, хоть обладателей виденных из «чаши» крыльев и голов сейчас поблизости не наблюдалось. И на том, как говорится, спасибо!
— А куда мы едем, дядьку Андрию? Вы дорогу-то знаете?
Ярчук только рассеянно кивнул. Он уже сообразил, что если не отвечать на Мыколкины вопросы, тот теряет интерес и увлекается чем-нибудь другим.
…А дороги-то, между прочим, и не видать! Одни сосны эти проклятущие, здесь их стало побольше, вся земля усыпана хвоей, Орлик идет, иголки под копытом шелестят, шуршат, точно змеи!
И — давящее предчувствие скорой беды.
— Дядьку Андрию, то мне кажется, или они в самом деле шыволются?! —
Бывают такие леса, что заместо жизни смерть в своих чащобах выращивают. Только сунься — и косточек не сыщут.
Нежить, говорил Свитайло, она разная бывает. Какая вихрем обернется, какая водяником, а какая и озером. Или рощей. Тут не угадаешь, сынку…
Иголки под Орликовыми подковами извивались, словно махонькие гадючки. Безобидные такие с виду, забавные даже. Конь не сразу почувствовал их шевеление, но хвоинки упорно стремились забраться по его ногам как можно выше — и некоторым это удавалось. Там они крепко-накрепко обвивались-вплетались меж волосинками коня, но, против Андриевых недобрых предчувствий,
не торопились присасываться пьявками и тянуть в себя кровь. Что, впрочем, Орлика, кажется, мало успокоило. Учуяв на своей коже чужаков, он сперва пытался обмахиваться хвостом, пышным и длинным, которому завидовала добрая половина всех козацких коней, — однако не в меру живые хвоинки цеплялись за длинный хвостовой волос и отправлялись дальше в странствие по конской шкуре.…Собственно, все это Андрий понял только потом, когда наконец сумел успокоить испуганного Орлика. Вычесывать его сейчас было бессмысленно, вокруг, куда ни глянь, тянулся сплошной сосновый лес, — оставалось лишь поскорее выбираться отсюда. Орлик, переживший с Ярчуком немало приключений и посуровей, молча терпел мучение или, скорее, неудобство с испугом: хвоинки, поднявшись и надежно устроившись на волосках, замирали, словно выжидая чего-то.
«Только б ветру не было», — думал Андрий, глядя на угловатые, будто крылья болезненного куренка, ветви сосен над головой. Ему совсем не мечталось приютить у себя в волосах сотню-другую иголок. Мыколка, сообразив то же, настороженно косился вверх, даже послюнявил палец и выставил перед собой, видимо, проверяя, откуда может дуть беда.
Как бы в ответ на их тягостные ожидания, сосны покачнулись. Звук, родившийся при этом, мало походил на обычный лесной шорох — скорее, на полустон-полувздох великана.
— Е-ехать! — донеслось сверху. — Да! Да-а! Лететь! Мчаться! С места на место! Быстрей! Еще быстрей!
Андрий сделал коленями еле заметное глазу движенье, Орлик остановился. Дело ясное: чего от тебя нежить более всего хочет, того ей никогда не давай. За исключением окончательной гибели (нежитевой, не своей!), после которой отмаявшаяся душа сможет наконец уйти к Господу; вот только редко кто из нежити себе такое просит.
— Быстре-е-ей! — умоляюще простонал лес. — Быстрей бы!
Мыколка оглянулся посмотреть на Андрия. Тот улыбнулся:
— Не бойся.
А что тут объяснять хлопцу? Что лес-нелес, в котором они очутились, оказывается, хочет другим быть — да не может? Долго объяснять, да и не нужно это малому.
Если так и дальше пойдет, ему вообще ничего не нужно будет.
«Теперь ясно, что это хрустело под Орликовыми копытами, пока мы по лесу ехали».
Хорошо, Мыколка в другую сторону уставился — не видел белых полушарий черепов, проступавших сквозь хвойный ковер.
Деревья встали вокруг густым частоколом: ни на коне проехать, ни пешему протиснуться меж стволов. Лес-нежить все-таки умел немного двигаться. Недостаточно, чтобы почувствовать себя ветром или быстроногой гончей, но вполне — чтоб задержать невежливых гостей.
— Поговорим? — тихо предложил Ярчук, слезая с коня.
— О чем? — презрительно дохнуло сверху.
— О жизни.
Тишина.
Вдруг, точно так же незаметно для глаза, деревья раздвинулись в одном месте, пропуская к подорожным человечка. Вернее, это только сперва, да и то издали, да и то горилки нахлебавшись или совсем глаза стерев, как с некоторыми старыми чернецами в темных их кельях случается, можно было принять существо за человечка. Состряпан был нежить из бревна да веток, покрытых все теми же хвоинками. Он проворно скакал на единственной ноге с шестью разноразмерными пальцами, помогая себе при этом руками: той, что короче, размахивал в воздухе для равновесия, а той, что подлиннее, изредка упирался в землю. Папоротниковые листья молодецки, на манер своеобразных «оселедцев», свешивались у нежитя с макушки, а бабочка-павлиноглазка, сидевшая точнехонько над носом (вернее, над сучком, оный заменявшим), широко распахнула свои крылья с большим оком на каждом — и таким образом замещала настоящие глаза.
Рука Андрия сама собой потянулась, чтобы сотворить животворный крест, но в последний момент козак опомнился и сдержался. А вот Мыколка с перепугу громко втянул в себя воздух и икнул.
Нежить неловко поклонился; бабочка сложила крылья, снова раскрыла.
— Ждрафствуйтье, — сказал старичок-бревновичок. — Не пухайтесь. Но так путет просче расхаваривать — нам и вам. Вот. — И он выжидающе вытаращился на Андрия глазами с бабочкиных крыльев.
— Ты зачем… — в этом месте Ярчук едва не добавил «бисова сила», но опять же возобладал над собою, — …ты зачем моему коню в хвост свои иголки вплел? А теперь и нас задержать вознамерился? Или обидели мы тебя чем?