Ля-ля, детка!
Шрифт:
У меня есть много знакомых, лет двадцати пяти, с маленькими детьми. Тогда я спросила одного из них, что было бы с его маленькой дочкой, которую он обожает, если бы он (Стас) бил ее хрупкое тельце о батарею, или издевался над ней так, как издевались надо мной. "Конечное я не сделаю этого! Даже не собираюсь" — ответил он… И посоветовал мне искать причину моих бед в себе… Трижды хаха! Чувствуете, как смешно? "Так ты, дружок, шандарахни свою дочурку пару раз о пол — с высоты своего роста! И делай так лет десять подряд, а лучше тридцать. И если твоя дочь такая сильная и хорошая (ведь причина в ней, не так ли?), то это на нее никак не повлияет! Ты понимаешь мою иронию? Или ты неспособен провести параллель, потому что я — не твоя дочь? В твоем мозгу закреплено два разных отношения: к ней, и ко мне. Две мерки, две шкалы справедливости".. И все-таки, я очень благодарна тебе, Стас. Большинство людей вообще не заморачивается с ответом. Они просто игнорируют тебя. Для таких равнодушных фраза "Ищи причину в себе" вызвана желанием сожрать тебя с костями под обвинительную речь "ты-сама-во-всем-виновата"! Они говорят: "Не нужно ничего менять в обществе — пусть каждый позаботится о себе сам!".
..Сколько раз дрожали мои руки, тряслась голова. Сколько раз заходясь смехом в компании, когда мне было особенно весело, я — уже взрослая — переходила на громкие, горькие и безудержные рыдания. Смех, как катализатор запускал поток слез, которые не могли прорваться иначе.
В четыре года
Итак, вернусь в тот день, который можно назвать днем медной проволоки. Мне — пять. Что там произошло вначале опять-таки точно не помню. Вроде бы папашка поссорился с матерью, (а ссорились они постоянно), и все мы находились в зале. Вечер, люстра, работающий телевизор. Сколько себя помню — он работал всегда, а ночью светился от дневного перегрева. Мать в кресле, некто-отец на диване. Я — на полу между книг и игрушек. Может, я хотела смотреть какой-то фильм на другом канале. Но скорее всего я выложила книги с полок, чтобы вытереть за ними пыль. Это часто бесило ро-дителя. Как бы там ни было, он нередко срывался на мне после работы, или когда переключался на меня с выяснения супружеских отношений. Все должны были признавать его власть, какой бы грубой, дурной и жестокой она не была. Ему не нужна была любовь: он сам никого не любил. Единственное в чем он нуждался — это причинять боль другим, желательно беззащитным, тем кто не мог противостоять ему. Унижать, причинять боль, и еще раз причинять боль! Даже тогда я знала, что в Америке его посадили бы надолго. Но я также знала, что у нас — не Америка. Малейшее неповиновение, возражение, любой успокоительный довод, или просто счастливая улыбка, вызывали в нем такое бешенство, что если бы не мама, то меня бы покалечили и убили еще в раннем детстве. Помню, года в два, когда я началась бояться темноты и вечером не пользовалась взрослым туалетом, я сидела на горшке. В воспоминаниях — рука, которая больно, с ненавистью хватает меня между плечом и локтем… Чуть не ломая кость, вскидывает меня вместе с горшком, в котором застряла моя задница, и ударяет меня с моим пластмассовым троном о пол снова и снова… И в этот момент из меня вместе со страхом, унижением и болью начинает дристать дерьмо. При таких усилиях со стороны, оно растекается далеко за пределы горшка. Я не могу понять, чем вызвана такая дикая злоба, ненависть и ярость. Неужели надо так психовать из-за того, что я зову мать, а та не слышит меня и потому не может подойти?
Поэтому я не люблю некто-отца. Мне даже противно само это слово. Вы, наверное, не замечаете, что слово "па-па" звучит с экрана телевизора в тысячу раз чаще, чем слово "мама"? Оно упоминается настолько часто — к месту и не к месту — что становится смешно. "Я хочу вырасти как мой отец!", "Отец, я отомщу за тебя!", "Папа-папа! Ты самый лучший!" (ну конечно) — и так без конца, телеящик не унимается! Когда я в очередной раз слышу это слово меня против воли начинает тошнить. Переключаю канал и через пять минут там опять проскакивает "па-па!" — тонким голосочком! Достали! Я спрашиваю себя: как мог дед вырастить такого сына, как мой папашка? Кто из них чудовище?
Итак, Этот рассвирипел и, отшвырнув меня от телевизора, стал бить со всей силой тридцатилетнего мужика, который еще недавно посещал студию каратэ. Грудь, руки, голова, запястья — никогда мне уже не швырять мячики на далекое расстояние… Щеки, губы, нос… Подозреваю, что уже тогда носовая перегородка ломалась не первый раз, ложась то на левую сторону, то на правую. Нижняя губа лопнула посередине, из нее льется кровь… Синяки на ногах, руках, животе, спине, запекшиеся потом дочерна. Я рыдала, кричала, орала, просила не делать мне больно, но ему этого казалось мало. Он был чем-то вроде электрика, и у нас в доме всегда было полно всякого мусора: шурупов, резисторов, сломанных выключателей… Длинной, толстой проволоки… Это была не чистая медь, а скорее ее более твердый сплав. Несколько миллиметров в диаметре, с острым загнутым концом-крючком. Загиб проволоки был отломан, или скорее откушен кусачками. Назначение предмета так и осталось неизвестным для меня. Эта самая медная проволока с крючком со свистом впивалась в мое тело — в плечи, голову, но больнее всего — в задницу. Она оставляла рваные царапины на теле, дырки в колготах и в новом платье. Таком красном платье, в синюю клетку, с красным бегемошкой на груди. Я изо всех сил упиралась, чтобы усидеть на полу и избежать удара крючком, который выдирал не только кожу, но и плоть из мягкого места. Чирк-чирк-чирк… Это было куда хуже, чем удары по голове кожаным ремнем с массивной пряжкой шириной в ладонь. До этого, я не думала, что в жизни может быть ТАКАЯ боль. Не знала, что она существует в природе. Меня рвали за руку с пола и стегали снизу вверх этой плёткой карабаса-барабаса. Крик разрывал нашу квартиру и весь девятиэтажный дом пополам.
В тот день я испытала дикую ненависть. Дичайшую. Она должна была вылиться во что-то. Я была так разгневана, что хотела встать и переколотить все в доме: хрусталь, фарфоровый сервиз и всю посуду вообще, разорвать всю постель, всю одежду, все книги, разбить телевизор, сорвать шторы… Но мысль о том, что это огорчит мою маму, и что мы слишком бедны, чтобы восстановить такой ущерб, удержала меня. Однако ярость и самая черная в мире ненависть требовали выхода. Требовали — и не находили.
Я стояла на кухне и смотрела на зажженную синюю конфорку. Недавно я как раз научилась зажигать газовую плиту. Я решила убить его. Ночью. Топором для рубки мяса. Когда он будет спать и я смогу нанести ему сильный удар — прямо поперек горла. В пять лет! В тот момент рассудок был абсолютно холодным и спокойным. Недетские мысли мелькали в голове. "Я убью и меня отправят в колонию. Но скоро выпустят. А он — больше никогда не сможет распускать руки и обижать меня. Не будет настраивать мать против меня, а потом снова бить. Правда, где мы будем жить?"… Два года назад мы переехали в новую, кооперативную квартиру. Нужно немало лет, чтобы расплатиться за неё. (Пятнадцать, как покажет будущее). Двух их нищих зарплат едва хватает на жизнь и на ежемесячные взносы жилищному кооперативу. Поэтому они не могут разойтись, разбежаться по разным углам, когда тема развода так часто всплывает в нашем доме. Кроме других недостатков, унаследованных им от бабки с дедом, некто-отец панически жаден. Жаден до такой степени, что отобрал бы подаренный коробок использованных спичек… Какой-такой телевизор?!!! Какая-такая квартира?!!!!! Мысль о том, что он может собрать чемодан и переехать к своим родителям, кажется нам самой фантастической чепухой в мире! В голове нашего био-отца квартира и телевизор стоят намного больше, чем десяток, нет, чем сотня таких дочерей и жен, как мы.
Я смотрела на газовое кольцо горелки в темной кухне, и ярость обрушилась на меня. Она была черной, тяжелой и беспощадной, как удар по голове. На несколько секунд, которые показались мне минутой, я ослепла от черноты. Вся моя кровь билась у меня в висках. Я не только ослепла, но и оглохла. Все звуки давят — как на большой глубине под водой… Это удары крови по барабанным
перепонкам. Пульс бьется в ушах так сильно, что я боюсь, как бы они совсем не разорвались…Потом зрение вернулось ко мне. Сил было столько, что я с легкостью разрубила бы ему шею одним ударом. Топор, который я до этого с трудом держала в руках, стал теперь легче обеденной ложки. Я перекидывала тесак в руках и удивлялась, что не чувствую его тяжести. Розовая пластиковая рукоятка и лезвие в форме алебарды. Почти в каждом советском доме была такая штука. И тогда я испугалась. Не его, нет. Не возможных последствий убийства. Не потери любви моей матери. А той огромной ярости, от которой я ослепла. Меня поразили размеры зла, которое вторглось в мою душу и закружило меня как ураган. Надо мной словно разверзлась черная бездна. В этот миг я чувствовала себя такой уязвимой. Пылинкой, с которой Зло может сделать такое, чего я и представить не могу. Мне пришло в голову, что я могу стать хуже своего папашки. Намного, намного хуже. Меня затошнило. И я заставила себя сразу же после этого, моментально, выкинуть убийство из головы, иначе бы я совершила его. Так я решила этот вопрос.
Дети быстро забывают. И первое что приходит мне на ум: те же пять лет, но уже глубокая осень. Парк аттракционов. Темный, ноябрьский вечер и ярко оранжевые фонари напару с лилово-сиреневыми. Напряжение подается так, что одна лампа на фонаре горит более ярким цветом, а другая еле светится, как нежный подснежник. А через пол минуты накал в первой лампе спадает и нарастает во второй. Улица играет цветами: фонари вспыхивают и затухают, затухают и вспыхивают. Мокрый, посеребренный влагой асфальт и деревья в три этажа, в форме драконов. Это сосны. Их стволы и ветки изогнуты так же, как японские иероглифы или рисунки на железной банке индийского кофе. Мы с моей двоюродной сестрой Лялькой бегаем от одной карусели к другой: от лошадок к машинкам, от верблюдиков к лодочкам… Лялька красивая. Рослая и крепкая, с пышной стрижкой цвета сгущёного молока. С ней мы влезаем на высокие тумбы неработающих аттракционов и читаем стихи собственного сочинения. А наши мамы и папы стоят внизу и улыбаются. Папец Лёли — он же дядя Мойша, — хвалит нас и говорит, что мы "Такие умные и талантливые!".. "Такие молодцы!".. И мы улыбаемся и смеемся. Читаем все новые и новые стихи, которые так и льются из нас потоком. Как будто мы только что научились разговаривать — НО СТИХАМИ! Счастье, эйфория. И моросящий дождь на желто-зеленых листьях… такой мелкий, что похож на туман…
5. ТОПОЛЯ…
Вам может показаться, что я всегда ненавидела Этого, а он только платил мне ненавистью в ответ. Но это не так. Иначе я бы не гладила все детство, да и позднее, его рубашки и всю прочую одежду. Только раньше я делала это с любовью, а не только по необходимости. Тогда я еще верила, что делая что-то хорошее для него, я могу помочь ему измениться. Но некоторые люди не могут измениться до самой смерти.
Он никогда не пил и все что он делал, происходило на трезвую голову. А еще он всегда притворялся перед другими людьми не таким, каким был на самом деле. Слащаво-елейный Дедушка-Мороз, обожающий деток. Волком в овечьей шкурке — вот кем он был. Монстром-оборотнем, маньяком, который днем переводит старушек через улицу, а по ночам разбивает им головы. Но вначале я так не думала. Печальная, никогда не улыбающаяся и не смеющаяся мать — тень в доме — нравилась мне меньше отца. Ведь это он брал меня за руку и вел гулять…Стадион в центре города. Огромные тополя уходят бороздками коры в небо, как самые огромные ноги в мире. Они — как космические корабли на опорах. Великаны. Колонны дворца! Ярко желтые листья тополей с большими круглыми коробочками для пуха валяются под ногами. Некоторые листья сухие, или с коричневым и светлосерым налетом. Удивительно было их рассматривать, открывать коробочки пальцами, выпускать белый пух и дуть так, чтобы ветер подхватывал его и уносил высоко-высоко в небо. Я обожаю тополя: может быть поэтому у меня нет аллергии на тополиный пух? Пушинки теряются в синем небе, солнце слепит глаза, и точки тополиных семян под белым комочком пуха растворяются в небесной белизне. Ух ты! Я могу видеть далеко вверх! Какое у меня зрение! А Запах?! Свежий ветер разносит по округе терпко-древесный дух тополиных листьев и коры. Такой воздух бывает только в сентябре, когда тепло перемешивается со звонкой прохладой. Осень поцеловалась с летом! Пахнет прелой землей и разогретым асфальтом. На ветках, проводах и на земле — воробьи. Они чирикают, снуют и прыгают туда-сюда — по двое по трое, а то и целой стайкой. Вот прыгает один, а за ним вприпрыжку бежит второй. А за вторым порхает-скачет третий. Гоняются друг за другом, играют. Каждый старается перелететь вперед, чтобы догоняли его. И все это ассоциируется с родителем, с его синей футболкой и кожаной спортивной сумкой "Динамо". Все его вещи в будущем я возненавижу до колик в животе, как и их собственника. А пока… Этот перемахнул через забор, а я пролезла между железными прутьями заграждения, потому что была достаточно мала и худа. С одной стороны пить с папашкой горячее молоко со свежими бубликами в пекарне на Крещатике, с другой — терпеть его побои и жестокость.
Я тщательно подметала, убирала, рисовала, и думала, что этот урод будет мной гордиться. Как же. Вела с ним разговоры на темы Вселенной, бесконечности космоса… После побоев долго объясняла, что меня бить нельзя, что это несправедиво, и что он не имеет права. А он только противно улыбался. А после сатанел, приходил в бешенство и мог избить еще раз. Сестру же он не трогал и мог лишь очень редко ударить ее — пару раз за всю жизнь. Она всегда была более послушной, более доброй и внешне похожей на него. С рождения, она могла любить родителей без причин, и они это чувствовали. Я же невзлюбила Бредди с пеленок. Слишком уж уродливо выглядел контраст между жестокостью внутри семьи и показухой для чужих людей. Я не желала притворяться. И потому была главным поводом для ссор. Громоотводом, козлом отпущения, ежевечерней жертвой, девочкой для битья… Как же я ненавидела все это.
В кино такие истории, как моя, заканчиваются встречей с прекрасным принцем. Они женятся на золушках и живут вместе долго и счастливо. Но подумайте сами, на ком женятся хорошие парни, если у них есть выбор? — На красивых, счастливых, и главное неозлобленных девчонках, желательно из хорошей семьи. Зачем же им такие как я?!
6. ДЕНЬ РЕЗИНОВОГО ШЛАНГА
Тяжелый резиновый шланг от пылесоса советской модели 1981 года. Не та легкая дребедень, которая сегодня продается на рынке. В совке вещи делали на пятьдесят лет службы. Вес шланга — несколько килограммов тугой, толстой резины, гофрированной и укрепленной волокном. Чтобы его распрямить требуются приличные усилия. Можно представить себе с какой силой он врезается в тело, если отпечатки гофра на коже — в полтора раза шире, чем на шланге. К тому же часть трубы — из алюминия, с креплением из твердой (а не как сейчас принято из мягкой) пластмассы. Внезапный свист в воздухе и удары, которые сбивают меня с ног. По спине, пояснице, заднице, ногам. Особенно больно пояснице. Болью отозвались все органы малого таза, в том числе и неразвитые матка и яичники. Со всей дури, со всего маху — за то, что распечатала окно в своей комнате после зимы. Сколько же мне тогда было? — Семь, не больше. С Бредди, как всегда, случился припадок неконтролируемой ярости. Надо сказать, что старые окна — это вам не стеклопакеты. Чтобы помыть их внутри и снаружи, нужно отвинтить множество болтов, намертво закрашенных краской. Отодрать посаженный на клей ПВА слой газет и бумаги, достать с помощью отвертки скрюченный в слишком узких щелях поролон. Вымыть и отчистить с помощью железной мочалки мелкие, отмоченные клочки бумаги, которые не желают отклеиваться. У меня были сбиты все руки. Под ногтями запеклась кровь от острых обломков краски. Но я радовалась! Еще бы, такое дело сама провернула!