Лукавый Шаолинь
Шрифт:
Наконец-то они заговорили со мной.
– Вместо того, чтобы заниматься глупостями, устроилась бы в газету внештатным корреспондентом, – сказала Кеша. – Жалко, конечно, что получаешь не журналистское образование, но ничего не поделаешь. Детская блажь стать учительницей дорого обходится.
– Ничего, поработает и без профильного образования, – отрезал Гоша. – Все, Иней, пора браться за ум.
Беседа явно уходила не в то направление.
– Собираюсь завтра покататься на мотоцикле, – повторила я.
– Ты всегда была сплошным разочарованием, – вздохнула Кеша.
– Зачем тратить время… – начал Гоша,
Они ночевали в хипповской «коммуне», спали на полу и заплетали длинные волосы друг друга в косы. И мне не отрезали волос с рождения. Ходили на концерты Цоя и скандировали «Перемен требуют наши сердца». Целовались под дождем. Мчались по ночной Москве на мотоцикле. И чего-то искали. Наверное, Шаолинь.
А потом родилась я. И они, что называется, взялись за ум. Пора было – тяжелое время, начались лихие девяностые. Надо было бороться за выживание. И ребенок требовал внимания, заботы и воспитания. Но они всего этого дать не могли, слишком молодыми были. Оканчивали заочно институты, делали карьеру и превращались в приличных людей. Тоже богему, но богему узаконенную и правильную. А я должна быть идеальной по умолчанию.
Но иногда эти солидные люди на минуту (буквально на одну!) становились самими собой. И, казалось, их Шаолинь близок.
– Прости, Иней, – вдруг тихо сказал Гоша. – Хороших тебе покатушек.
А Кеша промолчала и как-то странно взглянула на меня.
Лишь перед сном она зашла ко мне и спросила:
– Ты влюбилась в байкера?
– Еще не знаю.
– Может, не надо? Хотя… Мотоциклисты любить умеют.
– А что ты хочешь? Чтобы я стала встречаться с хорошим мальчиком-филологом?
– Нет, Иней, не хочу, – замотала головой Кеша. – Лучше уж с байкером.
Она положила свою прохладную руку мне на лоб. Наверное, это означало ласку. А я сбросила ее и резко сказала:
– Только не начинай разговор про секс и средства предохранения. Умоляю.
– Не буду. Раньше надо было, – усмехнулась Кеша. – Теперь-то ты сама многому можешь научить своих престарелых мамочку с папочкой.
Я улыбнулась в темноте. Ироничности у моих родителей было не отнять.
И почти сразу провалилась в сон.
А потом я стала героиней асфальта. Потому что мы с Шадовым катались четыре часа, прерываясь только на заправку.
Страх ушел. И я балансировала на волнах наслаждения, смешанного с адреналином. Когда байкер гнал под двести километров в час, я обнимала его изо всех сил, вздрагивая от порывов холодного ветра. Прижимаясь к нему бедрами, чувствовала, как к голове приливает кровь. Я покорила асфальт и больше ничего не боялась, потому что за рулем сидел король дороги.
– Что ты чувствуешь? – спросил Шадов.
Мы стояли у моего дома ночью и смотрели на звезды. Его лицо закрывала подшлемник – специальная черная маска, похожая на грабительскую.
– Я чувствую, что живу. Это всегда так… непередаваемо хорошо? Почти как стоять в светлой зоне под тенью серебряной церкви.
– Да. Просто в первый раз удовольствие особенно острое, героиня асфальта.
– Спасибо.
Ты показал мне другой мир. Хотя, может, я живу в иной реальности?– Это каждый выбирает сам.
– Не хочу больше быть хорошей девочкой.
– Тогда поехали еще кататься. Невозможно быть паинькой на дороге.
И мы ездили буквально до сладкой боли в ногах.
Прошло две недели. Мы обкатали весь город и добрую половину области. Вайшнавский показал мне базу клуба, к которому принадлежал – Хаусклаб. И объяснил, что почти каждый байкер в Верене принадлежит к какой-либо группировке. Шадов был из «Синего сокола», носил красно-голубые нашивки на джинсовом жилете и честно платил клубные взносы.
Две недели покатушек, драйва и задушевных разговоров. А я так и не увидела лица мотоциклиста, хотя мы встречались каждый день. В душе зашевелилось смутное беспокойство. И невольно вспоминался кошмарный сон из детства – человек с мешком на голове. И пусть байкер носил черную маску, не важно. Я стала чувствовать себя неуютно рядом с ним.
Эля бы попыталась силком сорвать с него маску. Я была пацифисткой, студенткой филологического факультета, девушкой из хорошей семьи, в конце концов! И такой способ отмела сразу. Выход подсказал сам мотоциклист:
– Жарко сегодня. Поехали на Веренское водохранилище.
– Отличная идея. Я там еще не была, а говорят, место красивое и вода чистая. Захвачу купальник.
Двадцать пять километров – не расстояние для байкера. Тем более для байкера на «Хонда Шадов». И вскоре я уже раздевалась, игриво улыбаясь Вайшнавскому. Черный купальник выгодно подчеркивал мое загорелое стройное тело и высокую грудь. Вода сверкала на солнце и манила броситься в нее с разбега.
Но вдруг я ощутила странную тоску. А скорее светлую грусть. Где-то со дна послышался тихий голос: «Иней, Иней!». Здесь было так хорошо и спокойно. И до пасторальности мило. Медленно-медленно я вошла в теплую воду. И вдруг стало тяжело дышать. Я с горечью подумала, что не нужна никому, даже Кеше с Гошей, даже этому байкеру с чуть раскосыми синими глазами.
– Иней, стой! – закричал Шадов.
Его крик привел меня в чувство. Выбравшись из воды, я подошла к мотоциклисту.
– Ты очень странно выглядела, – сказал он. – Глаза такие пустые, равнодушные. Как будто ты не в нашем мире. Движения замедленные.
– Наверное, на солнышке перегрелась, – я попыталась улыбнуться. – Просто показалось, будто бы кто-то меня зовет. И церковь отражается в воде.
– Нет здесь никакой церкви, – удивился мотоциклист. – Да и кто тебя может звать?
– Еще и мысли нехорошие в голову полезли. Вспомнился один кошмар… Покажи свое лицо, друг!
Тот вздрогнул.
– Зачем тебе его видеть? Зачем?
– Чтобы не бояться.
– Ты не будешь со мной общаться после этого.
– Сними маску! – крикнула я.
– Нет!
Я попятилась. Но за моей спиной лежало Веренское море. Море, которое звало нырнуть и не возвращаться. Отступать было некуда. Мне снова показалось, что я слышу чей-то далекий голос: «Инна! Инна!»
– Покажи свое лицо! Или мы больше никогда не увидимся.
И тогда он снял маску. Наши глаза, мои ярко зеленые и его синие, встретились. А потом я увидела его лицо. Без каких-либо уродливых дефектов, даже по-своему привлекательное. И уж точно мужественное и волевое.