Ловушка для Крика
Шрифт:
– Ба. Ну чего ты.
– Именно женщина из нашей семьи должна проводить другую женщину в последний путь. Я ей доверяю, – категорично сказала Адсила. – Она моя девочка. Так-то, дорогуша, не тебя я тут с таким нетерпением ждала: доверить тебе мой внешний вид на похоронах – всё равно что сыграть в русскую рулетку. Я всё ещё хочу запомниться людям достойно ушедшей, а не в бог весть каком старушечьем наряде…
И вот я тоже прослезилась, прижав ладони к лицу. Вик крепко обнял меня, так, что не хватало воздуха, но хватило тепла. Было смешно
– А вы думали, – проворчала она, – что можно на меня абы какую ветошь накинуть?! Ну нет, там мой лучший наряд! Адсила У-Ву-Ни Каллиген всегда выглядела блестяще. И своим привычкам изменять не намерена. А, ещё, Вик! Если какой остолоп принесёт на похороны розы, без смущения закидывай его ко мне в могилу: у него нет чувства вкуса, а таким людям на земле точно не место.
Мы рассмеялись. У меня вышло жалко, потому что я всхлипнула. Мы знали, что Аделаида делает всё, чтобы минута прощания была не такой горькой, но с каждым её словом Вик всё крепче сжимал мою руку в своей. И наконец не выдержал, сказал:
– Бабушка. Позволь м-мне кое-что отдать тебе.
– Отдать? – Аделаида растерянно замолчала. – Что, Шикоба?
– Ну… – Вик замялся и сунул руку за пазуху, достав оттуда небольшой свёрток, перевязанный лентой, а затем передал его в подрагивающие старческие руки. Руки, покрытые пигментными пятнами, с крючковатыми пальцами… не самые красивые руки, в общем. Но Вик смотрел на них с такой любовью, что я поняла одно: он не притворялся все те дни, когда был просто Виктором Крейном. Он не всегда мне лгал.
А может, и когда был Криком, не лгал тоже, а показал своё самое настоящее лицо.
И Аделаида с детским нетерпением развязала ленточку. Сняла бумагу. Бросила её прямо на пол. А когда что-то внутри красочно перелилось, остановилась и, охнув, прижала ладонь ко рту.
Она подняла на руке широкое ожерелье из бисера и кости, широкое, многоцветное, похожее больше на богатый воротник, сплетённый из разноцветных камней. Оно было украшено крапчатыми бежевыми перьями понизу. Белый длинный бисер разбавлял обилие цветов. И Вик с гордостью улыбнулся:
– Это с-сплела очень м-молодая и очень талантливая девушка, бабуль. Ещё и сестра м-моей Лесли. Хэлен.
Не знаю, отчего я обмерла больше: что Хэлен могла создать эту красоту или от моей Лесли?! А потом вспомнила, как Вик заплатил за что-то Хэлен в аэропорту, в тот день, когда мы улетали в лагерь.
Старая чероки усталой рукой накинула ожерелье поверх своей груди и слабо заулыбалась, но совсем не так, как прежде. Это была растроганная улыбка, полная благодарности и нежности, и она протянула ладонь, коснувшись груди Вика:
– Спасибо тебе, сынок… такое у меня было, когда я была совсем ещё девочкой. Потом его мне порвали, так уж получилось, но…
Она положила другую ладонь на своё украшение, сжала губы, ставшие узкой полоской, и глаза её
заблестели.– Это тебе, н-на… – Вик сглотнул. Собрался с духом. Храбро продолжил: – На д-день рождения, ба. У тебя ведь скоро д-день рождения. Я думал подарить его тогда.
Аделаида крепче сжала узловатую руку на ожерелье и дрожащим голосом проговорила:
– Лесли…
Когда она взглянула на меня, я поняла, что настал момент нашего прощания.
– Прошу, оставь нас с Шикобой наедине. Не думаю, что тебе нужно здесь оставаться и видеть всё, что случится дальше. Лучше возьми ключи из тумбочки, вот они, в первом ящике, и съезди ко мне домой. Кто-то должен покормить мистера Мяукерса… прибраться в доме… и забрать оттуда мои вещи.
– Я всё сделаю, Аделаида, – у меня дрожал голос, но я прокашлялась и постаралась взять себя в руки. – Обещаю.
– Вот и умница.
В последний раз, прежде чем отпустить меня, Вик стиснул мои руки – обе в одной своей – и коснулся щеки. Я знала: он боялся, что это будет наше последнее прикосновение.
Я боялась того же.
– Иди, чикала, – кротко сказал он. И в глазах его появилось странное, бесконечно спокойное выражение. – Иди. Я напишу тебе, как всё случится.
– Да, – я кивнула и вдруг спохватилась: – Погоди. Ты даже не знаешь моего номера телефона. У меня он новый…
Я осмотрелась в поисках бумажки или салфетки, но Вик просто улыбнулся:
– Он у меня есть, Лесли. Не беспокойся.
По плечам и загривку пробежал холодок. Конечно, есть. Он наверняка не прекратил делать то, что делал, когда носил свою страшную маску: он всё знал про меня, он был в курсе каждого моего шага. Я кивнула. Потом открыла ящик тумбочки и среди коробочек с лекарствами и бумажными носовыми платками увидела ключи, украшенные брелоком в виде волчьей морды, вырезанной из дерева.
– Спасибо, дети мои, – сказала Аделаида, и голос её дрогнул. – Будь счастлива, Лесли. И присматривай за ним вместо меня. В племени, как и в семье, главная – именно женщина. А Вик… Вик бедовый.
Он усмехнулся, но она сердито хлопнула его рукой по колену:
– Что, будешь отрицать?! Травматолог в здешней больнице уже за руку с тобой здоровается!
Я смахнула слёзы со щёк и рассмеялась. В последний раз мы с Аделаидой медленно пожали друг другу руки. Я запомнила её такой: улыбающейся, с глазами, хрустальными от слёз – слёзы дрожали на редких коротких ресницах, но скатиться не могли. Вик был рядом, ещё больше похожий на индейца, чем всегда, будто каждая его чёрточка обострилась, а взгляд стал глубже. Резче. Острее.
Я подошла к двери и коснулась ручки. Помедлила, прежде чем открыть. Казалось, из этой палаты я выйду в совсем другой мир, более тусклый и менее волшебный мир без Аделаиды Адсилы Каллиген. За такое короткое время я перевидала столько смертей, но эта оказалась мне не по плечу. Напоследок украдкой обернулась к ней и Вику, и сердце дрогнуло: они уже не смотрели мне вслед. Вик положил ладонь на лоб Аделаиды, а она коснулась его щеки. Они любовались друг другом, понимая, что прощаются навсегда.