Чтение онлайн

2. Тропари

Тропари песен канона являются поэтому строфами данной песни, долженствующими приспособляться и по метрике, и по мелодии к своему ирмосу; кроме того, в идеальном своем значении, они должны и по содержанию как-то отвечать содержанию данной песни. Это значит, что, прославляя какое-либо событие из жизни Господа или Богородицы, или память какого-либо святого, тропари первой, например, песни [16] должны идеологически связываться с переходом через Черное море; в 6-ой они должны иметь ту же идеологическую связь с пребыванием Ионы в чреве кита; в 7-ой и 8-ой — с отроками в пещи вавилонской и т. д. Понятно, что выдерживаемая у хороших поэтов метрическая и мелодическая связь в греческом тексте, уже пропадает в славянском или арабском; что же касается до содержания, то и самые изобретательные поэты должны были от этого волей-неволей отказаться. Это и объясняет, что на самом деле только Андрей Критский выходил еще с честью из этого задания, а даже такие большие поэты, как Косьма и Дамаскин, весьма значительно отступали от темы библейских песен при составлении своих канонов.

3. Катавасия

Катавасия — в сущности есть ни что иное, как тот же ирмос, но не начинающий собою ряд тропарей данной песни, а ее заключающий.” Происходит это выражение от — спускаться, сходиться, так как “катавасии” в монастырском обиходе исполняются не одним ликом (хором), как это бывает с ирмосами, а обоими вместе. Оба хора сходят со своих возвышений, выстраиваются на середине храма и вместе поют этот заключительный ирмос. Возможная при этом “сходе” несогласованность и путаница объясняют происхождение того насмешливого, уничижительного значения, которое этому слову часто придается в общежитии, как путаница, беспорядок. Катавасия имеет свои уставные уточнения и требования в нашем типике. Так, в особо большие праздники катавасией служит начальный ирмос, который в таком случае повторяется. В меньшие праздники — это ирмос близкого ему праздника, часто следующий за ним по времени в круге церковного года; напр., с Введения начиная, катавасией является ирмос следующего праздника, Рождества — “Христос рождается…”; с Вознесения — ирмос Пятидесятницы — “Божественным покровен…”;

с 1-го августа — ирмос Воздвиженского канона “Крест начертав.” В будние дни это обычно ирмос последнего канона; то есть в обычный день, когда поется один канон Октоиха с двумя канонами Минеи, катавасией служит ирмос второго канона Минеи. Катавасия, кроме того, бывает рядовая, то есть после каждой песни; или же в будние дни только после 3-ей, 6-ой, 8-ой и 9-ой. Древние студийские уставы не всегда называли катавасию именно этим именем, а просто “ирмосом”; иногда даже “ипакои.” Евергетидские типики уже говорят “катавасия” Как любопытная подробность греческой богослужебной практики в наше время является пением катавасии не после каждой песни канона, а сразу всех песней 1–8 после 8-ой песни. В обычные воскресные дни, не попадающие в периоды пред- и попразднества, а также и не осложняемые празднованиями каких-либо особых святых, устав положил петь рядовую катавасию в виде ирмосов богородичного канона “Отверзу уста моя… “

Как уже было указано выше, сочетание ирмоса и тропарей канона с стихами библейских песен стало постепенно вытесняться в богослужебном обиходе и, вместо этих стихов, к строфам канона стали присоединяться просто соответствующие запевы в честь Господа, Богородицы, ангелов, Предтечи или других святых, или же просто покаянного содержания “помилуй мя. Боже, помилуй мя.”

4. Акростих

Акростих или “краегранесие,” “краестрочие” представляет собою характерную отличительную особенность нашей гимнографии, в частности, творчества канонов. Акростих заимствован из нехристианской поэзии и очень древнего происхождения. Это — чисто внешнее, техническое украшение канона, или иной гимнографической поэмы. Он обычно, при сочетании начальных букв только ирмосов или только тропарей, или и ирмосов и тропарей вместе, дает какую-либо фразу, относящуюся к тому же празднуемому событию, или же очень часто, что особливо ценно, открывает имя автора канона. Не имея никакого богослужебного употребления и никак не выделяясь заметным образом для слуха молящихся, он, тем не менее, важен, как свидетельство о времени написания или же о самом поэте. Ясно, что “краегранесия” заметны и доступны только в греческом оригинале песнопений.

г) Четвертый и последний вопрос, который интересен в связи с канонами, это история научной разработки греческой церковной поэзии или, точнее, одна только фаза в этой истории, а именно научное открытие кардинала Питра, пролившее иной свет на историю нашего церковного песнетворчества.

Как это ни покажется странным, но греческая церковная поэзия была “открыта” только очень недавно и то благодаря научным трудам кардинала Питра. До него не знали даже о существовании этой поэзии. Любопытным и полезным очерком может послужить статья проф. А. Васильева в “Византийском Временнике” [17] под заглавием “О греческих песнопениях.” Из слов этого ученого ясно, что вопрос о форме наших церковных песнопений долгое время был совершенно неведом для науки. Бернхарди [18] считал, что вообще в Византии поэзии не существовало; она застыла в схоластике. Ни Лев Аляций (1586–1669), ни Бароний не знали о существовании стихотворных форм греческого богослужения. Ученые того времени (Вагнер, 1649) считали, что гимны Миней написаны прозой, а другие (Гретсер), что “закон греческой гимнографии — это произвол.” Знаменитый Гоар (1601–1653) писал: “Греки запоминают твердо общие по словам и напеву песнопения и к последним, как к образцам, применяют другие песнопения, состоящие из одинакового с ними числа слогов.” Это уже шаг вперед в понимании нашей гимнографии. Но тем не менее, даже после открытия кардинала Питра, наш соотечественник иезуит кн. Гагарин уверял, что песнопения греков написаны прозою.

Жан-Батист-Франсуа Питра [19] много путешествовал с научной целью в Англии, Бельгии, Голландии, Италии. Он издает ряд замечательных сборников новооткрытых документов и неизданных актов. Для пополнения своих научных богатств он решается ехать в Россию, хотя, как сам признается в своих письмах, боится там преследований его, как католика. Он отправляется в С.-Петербург и обосновывается там в доминиканском монастыре св. Екатерины. Предварительно он пробыл некоторое время в Москве, имел беседу с митроп. Филаретом. С сентября 1859 г. по январь 1860 г. он работал в Московской Синодальной библиотеке. В Лавре он имел беседу с прот.

Горским и архим. Леонидом. В этих своих трудах он нашел рукописные “кондакари” Романа Сладкопевца, сначала на Рождество Христово, на память св. архиепископа Стефана и на день Страшного суда; потом им были найдены и другие экземпляры подобных кондакарей: один в библиотеке Корсиньи, один в Турине и, наконец, четвертый на о. Патмосе. В той рукописи VIII в., которую он нашел в Петербурге, он и напал на “ключ,” открывший ему секрет греческого церковного стихосложения. Ему стало ясно, что греческие богослужебные песнопения — не проза, а написаны особым размером, по строгим законам и соответственно известному ритму и метру.

Им была найдена схолия грамматика Феодосия Александрийского, в которой дано правило для составления церковных песнопений. Оно звучит по-гречески: , , [20] .

Слово все понимают как цель песнопения. Некоторые (Крист) видят в этом мелодию, музыкальную сторону песнопения. Впоследствии Стевенсон проверил это правило Феодосия, и оно оказалось абсолютно верным. В византийском гимнографическом обиходе сгладилась разница между острым ударением и облеченным (~). Для византийского поэта уже было важным не качество ударений, но их количество. Правда оказались и некоторые поэтические вольности и отступления от этого общего правила (двухсложные частицы, местоимения, многосложные пропаракситоны и т. д.). Кроме того, византийская поэзия знает и другие правила, в частности рифмованность своих песнопений [21] , особенно диакритические знаки, “стигмы,” делящие песнопение на стихи. Но особливо надо было помнить при составлении песнопений, в частности канонов, что образцом, как мелодическим, так и тонико-метрическим является ирмос. Это правило Феодосия, до Питры неведомое научному миру, служит “ключом” законов греческой поздней церковной поэзии. Плодом ученых подвигов этого неутомимого кардинала служит “Гимнография греческой поздней церковной поэзии” (сотни гимнов, канонов, кондаков и пр.), не говоря уже о трудах по церковному праву и археологии.

Седален.

Седален, как показывает само наименование, есть песнопение, приуроченное для сидения верующих во время его исполнения. И действительно, в монастырях, при уставном исполнении богослужения, когда оно затягивается на несколько часов, отдых после долгого стояния необходим. Поэтому седальны и являются такими моментами отдыха братии и молящихся. Исключением, правда, являются особые седальны, на которых “не седим, за еже кадити священнику св. алтарь, но стояще поем я.” Это те седальны, которые поются на утрени Великого Пятка между чтениями 12 страстных Евангелий. Как общее правило, седален предваряет собою какое-либо назидательное чтение: из толкований Священного Писания, житий святых, Пролога, Лавсаика и т. д. Часто седален исполняется после чтения какой-либо “кафисмы” Псалтири. Почему и объяснятся это имя “седален” — — таким образом, и отдел Псалтири, во время чтения которого сидят, называется “кафисма,” а песнопение, после такого чтения псалмов и перед чтением из святых отцов, называется “кафизмой,” седальном. В настоящее время седальны поются:

после чтения кафизм Псалтири на утрени,

после полиелея [22] , причем на воскресной утрени таковой седален заменяется исполнением соответствующего ипакои,

после третьей песни канона на утрени и

после шестой песни канона Богородице на вседневном малом повечерии.

После седальнов, поемых после кафизм Псалтири (1-й и 2-й) и после полиелея, а также после третьей песни утреннего канона в неделю, следует чтение из святых отцов или из житий.

По содержанию своему и по напеву седальны приближаются к тропарям. В сущности, они и являются тропарями и по своему способу стихосложения, почему в древних уставах и богослужебных книгах они часто называются “тропарями.” Содержание их на недельной утрени после кафизм, например, говорит о том же, что и тропарь, то есть о воскресении, но с несколько иным настроением, с некоторым оттенком грусти, а потому и с большей ревностью. Как справедливо замечает Скабалланович, силою своих выражений они поражают: “смерть люто пленяшеся,” “гробу отверсту, аду плачущуся,” “благообразный Иосиф, с древа снем пречистое тело Твое…,” “Петр вопияще Ти: жены дерзновение прияша, аз же убояхся; разбойник богословяще, аз же отвергохся; убо призовеши ли мя прочее ученика быти, или паки покажеши ловца глубинного.” К воскресным седальнам положены особые припевы, что отличает их и показывает особое значение в богослужении. Их исключительная поэтическая сила и богатое содержание позволило творцам устава выделить эти седальны и для других случаев в нашем богослужении; примером могут послужить такие как: “благообразный Иосиф,” “запечатану гробу,” “пре-благословенна еси,” “о Тебе радуется, Благодатная…” и т. д. Некоторые седальны послужили и мелодическими образцами для других песнопений, сделавшись для них “подобными.”

Происхождение их и история древни. Описание Синайской утрени VII века знает седальны по кафизмах, названные “успокоительными седальнами.” Они вошли и в Иерусалимский и Евергетидский уставы, но мало были употребительны в Студийском монастыре. Седальны по 3-ей песни канона также известны древним рукописным типикам иерусалимской редакции. Они положены, как и седальны после кафизм, перед назидательным чтением из святоотеческой литературы, в частности в недельные дни перед Маргаритом Златоуста.