Лилобус
Шрифт:
— Мики! Господи, уже так много времени? — она обрадовалась ему, но в голосе звучала досада.
— Вам подсобить? Пройду-ка я за прилавок. — Мики знал, что нужно делать: летом, субботними вечерами, когда случался наплыв посетителей, он выручал их не раз; а прейскурант висел на стене.
— Мики, сделай милость, — ответила она с благодарностью.
Он повесил свой пиджак на крючок и взял из выдвижного ящика фартук. Через несколько минут очередь уменьшилась, и Мэри смогла вздохнуть с облегчением. Сперва она обратилась к девушке за прилавком.
— Триша, пожалуйста, сними фартук, будь умницей, сбегай в «Райанс».
— А кому сказать, мэм? — забеспокоилась девушка.
— Вот именно: бедной миссис Райан без толку что-то говорить. Дай-ка подумаю. Может, за стойкой бара будет кто-то еще — к примеру, Барт Кеннеди — ему можно передать.
— Силия дома, — сказал Мики. — Мы ехали вместе. Наверное, она уже там.
— Отлично, тогда скажи Силии.
Триша выбежала за дверь и побежала к пабу, довольная, что удалось вырваться из духоты.
— А где все? — Мики оглянулся.
— Столько всего случилось, ты бы знал — расскажу, когда придем домой. Еще полчаса продержаться, и мы свободны.
Вошли несколько человек, Мики принял заказ; вскоре, как и предвидела Мэри, из паба «Райанс» пришла толпа народу. Все беззлобно ворчали: слыхано ли дело, чтобы магазин закрывался раньше паба, это непорядок. Мэри добродушно смеялась и отвечала:
— Но все-таки, я вас предупредила, а могли бы остаться и без закуски, с полными животами пива.
Ей ужинать не хотелось, поэтому Мики взял только одну порцию рыбы с картошкой; жир был вылит, столы и прилавок вытерты, пол начисто выметен, мусор собран в большие черные пакеты, которые сверху завязали проволокой. Наконец, они перешли дорогу и оказались дома.
Под струей горячей воды из-под крана Мэри нагрела тарелку, достала томатный соус, хлеб и масло.
— Тебе налить чаю, или выпьешь чего-нибудь покрепче?
Они достали себе по бутылке «Гиннеса» и сели за стол.
— Билли от нас ушел. И не вернется.
Он уставился на нее, не донеся вилку до рта.
— Сегодня ушел, днем, и не вернется. Никогда.
— Мэри, не может быть.
Она отпила из бокала пива и скорчилась.
— Сначала всегда противно, а дальше вкус отличный. — Она изобразила подобие улыбки.
Мики сглотнул.
— Это недоразумение, только и всего. Обычное дело: люди ссорятся, потом мирятся.
— Да нет же, мы не ссорились, даже не спорили ни о чем.
Мики вспомнил, что близнецы говорили: никто не ругается, когда он дома.
— Ладно, вы не поладили, это бывает — но со временем-то все утрясется, так? — теперь он почти упрашивал.
— Нет. Расскажу тебе все по порядку. Никто не ругался. Тогда еще, в начале лета, было дело: мне казалось, он весь на нервах, чуть что не так — голову откусит, а он считал, что я сама такая. Даже дети заметили.
— Так что случилось?
— Если честно, понятия не имею. В любом случае, летом все было замечательно; как ты и сам знаешь, в магазине отбоя не было от покупателей. Он очень уставал, но ссоры прекратились, и малыш, наконец, стал поспокойней — ведь в первые несколько недель, ты знаешь, они такие чертенята; в общем, мы ни бед ни забот не знали. — Она притихла и уставилась куда-то невидящим взглядом.
Мики молчал.
— Мики, ешь рыбу с картошкой. Можешь
слушать и есть.— Нет, не могу.
Она взяла тарелку и поставила в духовку на самую нижнюю решетку.
— Тогда потом съешь. Все выяснилось как раз сегодня, и если бы я не вернулась, ничего не знала бы. До сих пор. Узнала бы только через неделю, когда весь Ратдун уже был бы в курсе.
— Бога ради, скажи, наконец: в курсе чего?
— Он ушел к Эйлин Уолш — помнишь, к той, которая слишком хороша собой, чтобы торговать жареной картошкой — не зря так люди говорили. Такой вот у нее был замысел. Умно, не правда ли. — Голос ее не дрожал, но глаза странно блестели.
— Вряд ли у них все серьезно. У него просто помутился рассудок, но это пройдет. То есть, куда они поедут, на что будут себя содержать? И как он посмел бросить тебя с грудным ребенком на руках, и со всей семьей?
— Он влюбился в нее. Понимаешь: влюбился. Как мило, правда? В меня он не влюблялся; он меня, конечно, любил, но это, видимо, не одно и то же.
Мики встал, но не нашел, чем занять себя, и снова сел. Мэри продолжила свой рассказ.
— Я собиралась в город. Туда все время по пятницам кто-то едет и может подвезти, а мне много чего надо было купить для магазина — не из того, что мы у поставщиков заказываем, а всякую ерунду: большие пепельницы, например, и пару банок ярко-красной краски для оконных рам — мы собирались окна красить, представляешь, чтобы они сочетались с цветами герани. Короче, вот что случилось: помнишь старушку миссис Кейзи, которая недавно научилась водить машину? Она согласилась меня подбросить. Но только мы миновали гольф-клуб и выбрались на дорогу, мотор забарахлил, зафырчал, зачихал, и стало ясно: все, мы приехали.
Ну вот, подумала я, прощайте покупки. Но миссис Кейзи такая славная женщина, как ее огорчишь. Я сказала: все что ни делается, все к лучшему, в город можно съездить и на следующей неделе, а у меня теперь будет время испечь яблочный пирог, чтобы порадовать Мики.
Мики ощутил огромный ком в горле.
— И я велела ей ждать Бреннанов, потом зашла к ним в гараж и попросила приехать на выручку.
Мэри сделала еще глоток.
— День был чудесный, я собрала букет полевых цветов — нарвала по дороге с живых изгородей. Возвращаюсь и вижу: Билли сидит за столом, а кругом целый ворох бумаг. Я обрадовалась, потому что думала, что его не будет весь день. Говорю, как здорово, пообедаем вместе — сто лет уже так не обедали, — и замечаю, что на двух листах написано: «Дорогая Мэри», — и дальше только две-три строчки. Но я по-прежнему ничего не заподозрила, и пошутила даже: «Объясняешься в любви? По-твоему, я еще не стара для таких писем?» На самом деле, я решила, что у него вдруг появилась свободная пара часов, и он сообщал мне в записке о том, что был дома.
— Мэри, какой ужас, — сказал Мики. Только теперь он начинал верить, что все это правда.
— Что самое жуткое, он разрыдался. Расплакался, как ребенок. Я от страха чуть не умерла: Билли Бернс — и слезы. Бегу к нему, хочу обнять, а он не дается. И все ревет, как малыш, у которого режутся зубки, а я ему: тише, тише, отец услышит. Маленького я оставила у соседки, но ваш отец в это время спит, и он тоже мог испугаться до потери пульса. И тогда он сказал про Эйлин, что она ждет ребенка, ну и все остальное.