Летопись Сатурна
Шрифт:
Кио осторожно, как Дева Мария, взяла на руки крошечного ребенка, подбирая под пальцы левой руки сначала ее головку, а уже потом правой подхватывая все тельце. Ребенок еле слышно застонал, но не заплакал, снова провалившись во всеобъемлющий младенческий сон. Кио стояла, глядя на младенца, всего секунд двадцать. А затем внезапно она открыла свой рот, обнажив два ряда белых и ровных зубов, и впилась ими в горло своей дочери. Кроха даже не осознала, что произошло, но адская боль вспыхнула где-то под подбородком. Девочка начала кричать изо всех сил, движимая единственным, что пока было в ней, и самым истинным, что бывает у человека с рождения, – инстинктом самосохранения. Каждый нерв в маленьком, еще не окрепшем тельце, изо всех сил напрягся. Но этих сил было пока что очень-очень мало. Затем постепенно теплое ощущение начало распространяться по всему телу, проникая в только-только зародившееся сознание. И это тепло убаюкивало, обволакивало. Детка словно снова оказалась в утробе матери – единственном месте на земле для человека, в котором есть перманентное счастье. Боль ушла вместе с жизнью, которая даже не успела пустить росток в этот мир.
Кио ртом, как доисторическая женщина, о которых она читала в учебниках в школе, вгрызалась в плоть собственного ребенка и с непомерной жаждой
Постепенно эйфория улеглась. В голове будто бы некая пробирка наполнилась раствором, которого ранее не доставало. Чувства сошли на нет, и когда с ребенком было покончено, Кио поднялась с холодного пола. За окном еще не вспыхнули проблески рассвета, но ночь уже постепенно растворялась. Кио почувствовала внезапный приступ жажды. Но это была нормальная, природная жажда от недостатка воды в организме. Она бросилась на кухню, которая не была разделена никакими стенами, схватила прозрачный кувшин с водой, и начала жадно поглощать жидкость. Воду, конечно, стоило поберечь и не расплескивать во все стороны, но было такое ощущение, словно это последние глотки в жизни. Напившись, Кио медленно поставила кувшин на стол. Она будто и не понимала, почему находится не в постели в столь поздний час. Ей как будто пригрезилось что-то странное, непонятное. Размышления длились всего секунд пять, и Кио увидела красный след от собственных рук на прозрачном кувшине. Она немного нагнулась, нахмурив брови, чтобы рассмотреть странный след. И в кувшине, как в елочном шарике (какие делали лет сто, наверное, назад), она увидела искаженное отражение собственного, смертельно-белого лица с красными разводами на всей нижней части. Она медленно и осторожно прикоснулась тонкими пальцами к своему лицу, словно ожидала обнаружить на его месте чье-то чужое. Но осознав, что это все еще ее «оболочка», она быстро начала ощупывать себя. Пальцы скользнули по длинной и тонкой шее и почувствовали что-то влажное и липкое, еще не высохшее. Девушка молниеносно оторвала пальцы от шеи и уставилась на них безумными глазами. Что-то приснилось? Теперь обрывки произошедшего то и дело кружились в голове, как стаи стервятников над жертвой. Наконец, Кио оторвала взгляд от своих рук и приподняла голову, в которой теперь все яснее вырисовывались события ночи. Она бросилась туда, откуда только несколько минут назад прибежала, в надежде увидеть безмятежно спящего в кроватке младенца и понять, что все это был всего лишь жуткий сон. Но реальная картина, в которой преобладал вишнево-красный цвет, была далека от представлений молодой мамы.
Жуткий крик вырвался откуда-то из диафрагмы хрупкой девушки, и она сложилась пополам, но не упала. Вспомнив не только все, что произошло, но и свои ощущения при этом, Кио бросилась к телефону, а из глотки вырвалось только одно слово:
– Мама!..
3
Где-то на другой стороне Земного шара стояла теплая зима. Хотя от этого слова не осталось и тени того смысла, который в него был заложен ранее. На северо-западе маленького городка Куперстаун в США стоял густой туман, словно облако, покрывавшее все пространство от атмосферы до чистого ровного асфальта на велосипедных дорожках. Хотя, наверное, это единственное чистое, что осталось здесь со времен нью-йоркского бунта. Если присмотреться, то можно было увидеть в этом вязком тумане расположившуюся уютно детскую площадку. Пару десятков лет назад рождаемость начала резко падать (особенно в этом районе), и новых детских уголков с тех пор практически не появлялось. Что ж это закономерно.
Няня Вивьен, уже немолодая темнокожая женщина с сединой в густых волосах шестидесяти шести лет, наблюдала за играми малыша Айвори, которому через десять дней должно было исполниться четыре года. Специалисты полагали, что Айвори слишком застенчив, и его необходимо отдать в специальное учреждение. Такие учреждения стали появляться по всей стране (да и по всей Европе) с года эдак 2027. Мир перестал принимать интровертов еще, кажется, в конце ХХ века. Но от этого меньше их рождаться не стало, и Вивьен, будучи вдумчивым и благоразумным человеком, понимала, что Айвори – совершенно нормальный, развитый и вполне общительный ребенок. Просто он предпочитал играм с большими группами детей игры с одним, наиболее близким по духу ребенком или вовсе в одиночестве. Но что значило «нормальный» теперь? Она помнила, как будучи маленькой девочкой, испытывала странные и противоречивые чувства. Нет, безусловно, родители любили ее, оберегали, но часто вели себя так, как будто с ней что-то не так. Что-то не так, как должно быть. А должно быть так: перестань играть в одиночестве, сходи на улицу, перестань так много читать, лучше пообщайся с друзьями. Ну, не глупость ли? А, может быть, она до сих пор ничего не поняла? Но разве человек не рождается уже с заложенным в нем темпераментом? Вивьен до сих пор была убеждена в одной простой истине: люди делятся на два вида. Есть те, кому нужны раздражители извне, а есть те, кому их хватает в своем собственном внутреннем мире. Но иногда ее одолевали черви сомнений. И в маленьком Айвори она видела себя. Именно поэтому она так крепко привязалась к мальчику и полюбила его всем своим необъятным женским сердцем. Может быть, сказывалось и то, что когда-то лет сорок назад у нее на руках умирал ее собственный сын (немногим младше Айвори), и она ничего не смогла с этим сделать? После этого больше не хотела бросать свое сердце на съедение эмоциям и импульсам.
Сидя вот так, на скамейке, изрядно мокрой от тумана, в котором так и чувствовались нечистоты Куперстауна, она неотрывно смотрела, как Айвори возился на горке. Он улыбался, но глаза его передавали какой-то едва уловимый, почти похожий на ауру страх. Быть может, это были просто ее домыслы, быть может, это свой страх она проецирует на этого маленького мужчину, но ее не покидало ощущение, что Айвори понимает не меньше, чем она сама. День был промозглый, и небо было тяжелым и каким-то съежившимся, но было довольно-таки тепло. За последние сто лет средний показатель температуры воздуха увеличился здесь аж на семь градусов.
Напротив, на скамейке сидела милая парочка геев, неусыпно наблюдавших за своей «дочкой». Девочке было лет пять, и она очень громко смеялась, играя с другими детьми. Удивительно, как дети способны не обращать внимания
на погоду, да и на мир, окружающий их, в целом. Глупо полагать, что люди не меняются. От природы, безусловно, они остаются такими же. Вот дети. Они приходят в этот мир, еще не подозревая, что их ждет, какие уроки им придется выучить, какие людские нормы, преподносимые как природные, придется запомнить. Девочка не была похожа на Айвори, и ей в этом повезло. Ей не придется выслушивать, какая она робкая, нерешительная, тихая. Скорее всего, она добьется в жизни многого. Может быть, станет главой крупной компании, может быть, станет проповедником нового учения. А Айвори… Айвори придется либо довольствоваться крохами, либо переступать через то, что дано ему от природы. Этот мир давно уже стал миром тех, кто может повести за собой толпы, тех, кто от природы умеет громко говорить и внушать всякий бред несчастным овцам. А агнцам приходится становиться этими овцами, плетущимися за волками.Вивьен поглядела на карманные часы. Было уже без четверти четыре. Мать Айвори оставила ребенка на попечение няни на весь день. Отец мальчика давно уже жил с другой семьей на другом конце Штатов, но все же, будучи ответственным от природы (или воспитания, что было в это время великой редкостью), он навещал Айвори не менее двух раз в три месяца. В нынешней ситуации, когда с биологического отца снималась всякая ответственность за своего ребенка, это было более чем благородно. Вивьен знала, что надо бы позвать уже Айвори, но ей так не хотелось возвращать его в этот жуткий холодный мир. Пока он находился в своем замкнутом вымышленном мире, ей тоже становилось как-то проще, она словно тоже возвращалась в детство. Мать Айвори состояла в труппе одного из самых элитных стриптиз-шоу в штате. Она часто была в отъездах и оставляла Айвори с Вивьен. Нет, она любила своего сына, но своим призванием считала «сцену», а не материнство. Вивьен была поражена тому, как легко Мэриэн отдала своего ребенка незнакомому человеку, то есть ей. Она даже не удосужилась поинтересоваться опытом этой немолодой леди. Но все же было в ней что-то такое нежное, материнское, ответственное.
Этот январский день был безветренным, но, когда Вивьен уже была готова окликнуть Айвори, ее лицо обласкал нежный ветерок, почти как воздух, выдыхаемый из легких, когда человек задувает свечу в ночной тишине. Так, чтобы никого не разбудить. Вивьен немного сморщила свое полноватое, уже немолодое, но от этого не менее привлекательное лицо. Но сильного значения этому не придала. Она встала со скамейки и подняла руку, готовая позвать Айвори, но тут заметила что-то странное. Она нахмурила брови в надежде, что это поможет ей лучше рассмотреть происходящее в тумане за игровой детской площадкой. Она смогла уловить лишь какое-то копошение и поняла, что, возможно, какому-то человеку стало плохо или он был просто не в себе. То ли инстинктивно, то ли по зову своего разума, она, не говоря ни слова, быстрым шагом подошла к Айвори и взяла его за руку. Тот, словно почувствовав тревожное настроение своей няни, не стал сопротивляться, а повиновался женщине, уже ставшей ему очень родной. Липкая коричнево-черная жижа под ногами расползалась при каждом их шаге. Айвори не обращал внимания на окружающих, а прислушивался к звукам, исходившим от своих ботинок. Вивьен же, уводя Айвори с детской площадки, постоянно оглядывалась назад, все так же хмуря свои поредевшие за годы брови. Дойдя до скамейки, на которой она только что сидела, няня с ребенком внезапно остановилась. Парочка милых геев все это время неотрывно следила за ней, позабыв, кажется, о своей собственной дочери. Сначала им показалось, что женщина таращится на них: неужели остались еще старухи со средневековыми предрассудками? Но потом один из них понял, что темнокожая дама пристально всматривается куда-то сквозь них, поверх их голов, словно за их спинами был жуткий монстр. Один из них, тот, что сидел слева, резко обернулся, а затем так же резко встал. Его губы шевельнулись, пытаясь выбросить в воздух какие-то слова, но ничего не вышло. Второй мужчина, даже не оглядываясь, встал со скамейки и зашел за спину своего спутника. И только после этого он оглянулся. Кажется, он сперва подумал, что это какая-то шутка, нелепый розыгрыш, и не хотел давать понять, что он поддался на провокации.
Из густого, пропитанного чем-то химическим, тумана стремительно вышел человек с окровавленным ртом. Он лепетал что-то невнятное. Не было даже понятно, то ли это английский язык, то ли какое-то странное наречие. Несколько человек, также сидевших на скамейках вокруг площадки, вскочили и бросились к своим детям. Вивьен инстинктивно схватила Айвори на руки и попятилась назад, но не убежала, а продолжила смотреть, возможно, полагая, что человеку нужна помощь, и никакой угрозы для окружающих он не представляет. Человек с окровавленным ртом был мужчиной лет тридцати в обычной повседневной одежде, джинсах, светлой рубашке и кожаной куртке. Но он не вел себя, как потерпевший или требующий помощи человек. У него не было отпечатка боли или страха на лице. Но все же было в нем что-то пугающее, какое-то необъяснимое желание. Что-то откровенное…
В следующую секунду мужчина опустил свой взгляд на маленькую девочку, дочурку двух геев, все еще стоявших, как вкопанные, и глазевших на странное зрелище. Девочка словно и не замечала переполоха вокруг. Она присела на корточки и лепила что-то из грязи. Наверное, в обычных обстоятельствах «папы» запретили бы ей эту возню с микробами, но осознав, что ей никто не мешает, девочка продолжала все так же безмятежно играть, погрузившись в какие-то девичьи грезы. Тем временем «окровавленный» начал приближаться к девочке. Незадачливые папаши, осознав, наконец, что, возможно, их дочурке угрожает опасность, вышли из оцепенения. Тот, что был повыше, сделал шаг вперед и взял мужчину за руку. Как ни странно, второй остался стоять на месте, все так же глядя в сторону парка, откуда пришел «окровавленный».
– Эй, мужик, ты что? – как-то спокойно, явно с нотками страха спросил «высокий».
Вивьен обвела взглядом всех присутствовавших на детской площадке. Выражение непонимания на лице сменилось выражением жалости и отчаяния. Хотелось закричать: «Что же вы стоите? Сделайте что-нибудь!». Но тут же она осознала, что стоит точно так же, не шелохнувшись, как и остальные. Она еще раз медленно обвела всех взглядом и заметила что-то странное в выражении некоторых лиц. Одни явно вполне осознанно следили за мужчиной, другие пребывали в каком-то внезапно настигнувшем их оцепенении, как будто проглотили пилюлю «меня-здесь-нет». Но это было странное оцепенение. Кто-то даже присел на холодную зимнюю землю. Взгляд был устремлен куда-то в пространство. Но при этом глаза оставались вполне живыми и даже моргали. С каждой секундой (а их, в сущности, прошло совсем не много) Вивьен становилось все больше и больше не по себе.