Чтение онлайн

— Прекратите свалку! — в отчаянии заорал Игнатий Антонович. — Нельзя же так, надо по-умному. Шустрый и ты, — он снова только кивнул на Севку, — заходите с тыла. Вон швабра! Да тише, не спугните…

Севка пробирался на четвереньках под хитрым сплетением пароотводных труб. Он цокал языком, льстиво улыбался и приглашающе похлопывал ладонью по грязному настилу. Второй масленщик подползал к собаке на животе с противоположной стороны в то время, как Федя отгораживал шваброй привод генератора. Щенок вздрагивал и затравленно моргал черными слезящимися глазами.

Федя как-то неловко крутнул шваброй,

и в тот же миг пес отпрянул, вспрыгнул на помост, очутившись под крыльчаткой нижнего вентилятора. Вертящиеся стальные лопасти слились в прозрачный диск. Не замечая препятствия, глупый щенок приготовился нырнуть в вытяжной люк.

Севка и его напарник одновременно рванулись к собаке. Второй масленщик, оказался ближе к цели. Он первым успел поймать беглеца за мокрый загривок, а Севка, теряя равновесие, ухватился за какую-то случайно подвернувшуюся трубу.

Все тело пронизала острая боль. Ладонь прикипела к раскаленному металлу. Севка резко отдернул руку, оставив на трубе лоскут почерневшей кожи.

…Судовая аптечка хранилась в радиорубке, и перевязку пришлось делать Кате. Девушка смочила марлевую салфетку в густом растворе марганца и приложила ее к ладони. При этом нос ее так болезненно морщился, словно перевязку делали ей самой. Марля приятно холодила рапу, и саднящая боль не казалась такой сильной. Рядом, на Катиной койке, дрожал завернутый в полотенце щенок.

Как только перед Севкой открылась овальная дверь рубки, он увидел его — темрюкского парня. В форменке и лихо сдвинутой на лоб бескозырке, он вызывающе улыбался с фотографии на столе. Несмотря на безотчетную неприязнь, Севка отметил про себя, что у него сильное мужественное лицо и добрый прищур глаз.

Кроме фотографии, он увидел на столе раскрытую книгу, осколок зеркала и начатый флакон «Шипра». «Одеколон-то мужской, — подумал Севка. — Надо полагать, морячок не больно разбирается в тонкостях парфюмерии». Ему как-то не пришло на ум, что сам он узнал об этом всего две недели тому назад.

Рация была вмонтирована в глубокую нишу. Оттуда на Севку настороженно и оценивающе смотрел зеленый глаз индикатора. Рядом на крючке висели наушники.

В рубку вошел боцман. Он посмотрел на почерневшую от марганцовки марлю, крутнул острым плечом и уверенно сказал:

— Заживет. Благо не правая. Без правой руки вахту стоять несподручно. Ну, а как этот… крестник твой? — добавил он, разворачивая полотенце.

— Живет, — через силу усмехнулся Севка.

— Спаниэль! Чистейших кровей собака, — говорил старик, поглаживая пса по мягкой крапчатой шерстке. — У меня, брат, глаз на это дело наметанный. По весне в плавни пойдем с ним утей бить.

Размечтавшись, угрюмый боцман заметно размяк, подобрел. У него даже возникло желание поболтать на отвлеченные темы.

— Ну, а что нового там, — он кивнул на аппаратуру, — в эфире?

— Все то же, — ответила Катя. — Ничего особенного. Так весь день и слушаю, как промысловики с моро-зилыциками лаются. Да вот у Суджукской косы ночью грек сухогрузный на мель сел.

— Эко, куда занесло его. Перепились они черти, что ли? Добро хоть погода стоит, не то был бы один, деленный на два.

— Теперь опасность ему не угрожает, — добавила девушка. — Там ведь до порта рукой подать.

Боцман

забрал щепка и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

— Вечерком приходите на перевязку, — серьезно сказала Катя, бантиком завязывая бинт на Севкином запястье.

Он смотрел на ее быстрые топкие пальцы, на упавшую прядь волос, которая скрывала глаза радистки, и чувствовал, что ему совсем не хочется отсюда уходить.

Взгляд его скользнул под стол. Севка увидел небольшой эмалированный тазик, наполненный водой. В тазике плавала этикетки, отмокшие от спичечных коробок.

— Это ваше? — удивился Севка. Она засмеялась.

— Нет, это для Краба. Он коллекционирует. У него уже больше тысячи штук. Говорит, что будет составлять каталог, когда выйдет на пенсию. Только я не уверена, серьезно он или шутит.

— Сейчас многие этим занимаются, — заметил Севка. — Даже слово такое придумали — филуминисты, что ли. Надо же как-то узаконить свое положение…

— А чем ему еще заниматься на берегу, — не принимая иронии, ответила девушка. — Там ведь у него нет ни души. Вся-то радость, что старый «Дельфин».

В одиннадцать часов на буксире объявили приборку. По окованной железом палубе загремели подошвами матросы. У кормового фальшборта Игнатий Антонович с каким-то пареньком в сбитом на ухо берете прокручивал на холостых оборотах переносную мотопомпу. Федя Шустрый, раздевшись до трусов, бежал на четвереньках, раскатывая по палубе рукавную линию.

— Давай напор! — крикнули с полубака.

Севка видел, как матрос навинчивал на брезентовый ствол медную голову брандспойта. Движок зачастил веселее, а рукав на глазах стал дышать, раздуваться и, зашевелившись, как чудовищная рептилия, выплюнул хлесткую тугую струю воды. Сквозь дырки в пробитом шланге брызнули веселые фонтанчики.

Слышались покрикивания боцмана, гремели ведра, шуршали и хлюпали мокрые швабры. Федя Шустрый окатывал водой палубу и, покачивая широкими плечами, во все горло распевал свою пошлую песенку. На последних словах куплета голос его поднимался так высоко, что Федя не выдерживал и начинал сипеть, как гриппозный. Босыми ногами он отшлепывал джазовый ритм. Во все стороны летели мелкие брызги.

— Кончай базарить! — рявкнул на него Игнатий Антонович. Штаны его были засучены до колен, из-за пояса торчал разводной ключ наподобие крупнокалиберного револьвера. Для колорита не хватало только серьги в ухе. Старик вытягивал жилистую шею и грозил крючковатым пальцем: — Я те покажу!

Умытый «Дельфин» посвежел и вроде бы резвее потянул баржу. Федя Шустрый выволок из кубрика объемистый фанерный чемодан и стал перетряхивать свое барахлишко. Спать Севке не хотелось. Он молча наблюдал за своим новым приятелем.

— Сырость проклятущая, — цедил сквозь зубы Федя. — Скоро все мхом порастет.

Под буксирными дугами, где болтались связки сухой тарани, он стал развешивать свой обширный гардероб — пиджачок с разрезами по бокам, зеленые брючки, узкие, как офицерские голенища, китайский свитер и галстуки, галстуки, точно на базе «Мосгалантереи». Каких только галстуков он не извлекал из своего чемодана: и красные с белыми медведями, и зеленые с желтыми пальмами, а один был фиолетовым, как промокашка, побывавшая в чернильнице.