Крестоносец
Шрифт:
— А через отверстие можно увидеть небо? — спросил я.
— Я видел солнце и луну, — сказал Мануэль.
— Значит, стражники открывают люк через день? — уточнил Андре.
— Да. Так мы ведем подсчет продолжительности нашего заключения — мы провели здесь уже триста сорок восемь дней.
Мы прошли еще несколько шагов, и туннель закончился. То был конец помещения — около двухсот шагов отделяло нас от мозаики, находившейся на другом его конце. Я услышал журчание, похожее на веселые звуки флейты, и коснулся рукой каменой стены. По моему предплечью потекла вода. Я сложил ладони ковшиком, набрал в них воды и умылся; холодная жидкость защипала глаза,
— Саламаджо говорит, что это камни проливают слезы, которых у нас не осталось, — сказал Мануэль.
Я наклонил голову, вода потекла мне в рот, оросила потрескавшиеся губы, словно ливень, оживляющий засохшее поле.
— Вода принадлежит всем, — сказал Мануэль. — Подземный родник бьет круглый год и не дает нам умереть от жажды.
Когда мы с Андре напились вдоволь, мы вернулись тем же путем. Остальные заключенные потеряли к нам всякий интерес и вернулись к своим обычным делам: рыскали в поисках палок, камней и остатков съестного, не замеченных другими.
Когда мы вернулись, Саламаджо выковыривал один из мозаичных камней.
— Чистое золото, — объявил он. — За него мы сможем выручить ломоть хлеба.
Оказалось, что даже больше. Мы с Андре сидели у стены, когда в нашу мрачную пещеру ворвался свет. Мы последовали за тамплиерами на другой конец подземелья, к открытому люку, и, запрокинув голову, я увидел синее небо и солнечные лучи, озарившие пол темницы. Саламаджо велел нам с Андре встать так, чтобы мы оказались на краю светлого круга. Когда стражники опорожнили ведра с отходами, мы остались на месте, наблюдая за яростной схваткой. Каждый с кем-то сражался, мы одни не участвовали в этом. Не сходя с границ круга, Саламаджо и Мануэль подхватывали кусочки еды, оказавшиеся рядом, и делились ими со мной и Андре. Это были крохи, по вкусу напоминавшие навоз, но все равно мы ели, чтобы хоть как-то унять голодную резь в животе.
Наконец заключенные перестали шарить по земле в поисках еды и разбрелись. Большинство вернулось в свои убежища, остальные отступили в тень, но оставались поблизости. Саламаджо велел нам оставаться на месте, на краю светлого ореола. Трое заключенных выстроились в ряд, предлагая что-то на обмен; Саламаджо был вторым в очереди. Стражники спустили ведро на толстой веревке, и первый заключенный, шагнув в центр светлого круга, оказался прямо под люком. Он опустил в ведро камень и смотрел, как его поднимают. Скрестив руки, он бормотал какую-то молитву.
Пока несчастный молился, стражники передавали камень из рук в руки, словно ювелиры, оценивающие стоимость драгоценности. Затем они швырнули камень обратно, и человек бросился вон из круга, куда один из стражников выпустил стрелу. Она воткнулась в землю и осталась торчать, как будто была тут всегда.
Настала очередь Саламаджо. Он сделал шаг вперед и положил квадратный камень в спущенное ведро. Выбрав веревку, стражники принялись изучать подношение. Вглядываясь в камень, они то и дело поглядывали на Саламаджо, будто оценивая его самого. Жить ему или умереть? Затем снова опустили ведро. Саламаджо сунул туда руку и вытащил половину цыпленка.
Аромат пищи привлек остальных, в пещере зазвучали стоны. Мануэль подтолкнул нас с Андре поближе к Саламаджо, чтобы защитить его от самых бесстрашных заключенных. Саламаджо тем временем выдернул из земли стрелу и угрожающе размахивал ею. Увидев это, толпа расступилась, и все-таки, когда мы проходили мимо, несколько человек попытались выхватить добычу. Саламаджо отбивался быстрыми, резкими
уколами стрелы, и те, кого задевал наконечник, вскрикивали и отступали, хныча и осыпая нас проклятиями на всевозможных языках.Наконец заключенные разошлись по своим местам, и мы вернулись в наше убежище как победоносное войско. Усевшись на мозаичный пол, мы передавали цыпленка друг другу. Знакомый слабый запах древесного угля щекотал ноздри, вызывая воспоминания, возрождая угасшие образы. Под ребрами я ощутил сосущую пустоту — то была тоска по другому месту, по другой ночи. Перед тем как мой брат отправился в крестовый поход, мы устроили в гостиной пир в его честь. Отец поручил Серхио разделывать жареного цыпленка. Мой брат, рыцарь армии Господа. Его мягкая улыбка расплывалась и блекла.
После этого каждый клан в тюрьме пытался выменять у нас камни из мозаики. В обмен мы получали крыс, змей, дрова, заостренные палки и другие драгоценные камни.
Случившееся в тот день возбудило интерес к нашему убежищу. Остальные заключенные не могли забыть аромат цыпленка. Саламаджо указал нам на лазутчиков из крупных кланов, изучавших наши привычки. Следуя распоряжению Саламаджо, мы рылись в грязи в поисках камней и складывали их в кучу в центре нашего «лагеря». Мы никогда не отходили далеко друг от друга, и, по крайней мере, один из нас бодрствовал, пока остальные спали, чтобы предупредить об опасности.
Возможно, из-за того, что их «лагерь» находился к нам ближе всего, германцы не смогли устоять перед соблазном. Я вовремя заметил их приближение: их блестящие глаза неожиданно появились из темноты, словно яркие звезды в полуночном небе. Они приближались. Я разбудил остальных, и мы вооружились самыми большими камнями из нашего арсенала.
— Они попытаются нас разделить, — предупредил Саламаджо, — и прикончить поодиночке. Держитесь вместе. Если кто-то из вас окажется один, пусть пробивается обратно к остальным.
Восемь германцев разделились на две шеренги, по четыре человека в каждой. Они размахивали тяжелыми палками и нападали по очереди: сперва одна шеренга, потом другая. Я не успевал перевести дух и нанести ответный удар, как нападавшие набрасывались и снова отступали. Я размахивал камнем, зажатым в кулаке, но враги были неуловимы, словно призраки. Удар палки угодил мне по лицу, раскровянив нос. Я выронил камень, но продолжал драться голыми, залитыми кровью руками. Правую руку я скоро сломал о твердую челюсть одного из обидчиков.
— Держитесь вместе! — крикнул Саламаджо.
Атака следующей шеренги оказалась еще сильнее. Острие палки воткнулось мне в живот, и я согнулся пополам, а едва успел разогнуться, как заметил занесенный надо мной камень — голубое свечение слюды. Потом я ничего уже не ощущал, даже боли. Просто парил в темном, безлунном небе.
Я очнулся, когда меня тащили за ноги по грязному проходу прочь от нашего укрытия. Схватиться было не за что, мои руки скользили по черной слизи. Я поднял голову и посмотрел вверх: меня волокли трое германцев, двигаясь задом вперед. Позади них я увидел посреди прохода человека со всклокоченной бородой. В одной руке он держал камень, в другой стрелу. Это был Саламаджо. Не знаю, как он туда попал — может, перескочил над нашими головами, а может, ему была известна тайная тропинка в обход главного прохода. Расстояние между нами быстро сокращалось. Я откинулся назад и ощутил прохладную грязь тыльными сторонами рук.