Чтение онлайн

— Ну, Изабель, так угодно Богу.

Я сказал это покровительственным, язвительным тоном. Таково было логическое обоснование поступков наших предков, первых крестоносцев. Оно стало прикрытием для идиотов и фанатиков.

Как только эти слова сорвались с моего языка, я пожалел о них, а моя злость на Изабель улетучилась. Во рту остался привкус собственного сарказма.

Я не видел, как среагировала девушка на мой ответ, только почувствовал, как напряглась ее рука. Она остановилась как вкопанная, словно обдумывая мое заявление, медленно вникая в его смысл. Потом высвободила свою руку из моей и побежала к дому.

Несколько секунд я стоял неподвижно, ругая себя, потом бросился вдогонку.

Я настиг Изабель

у закрытой двери, когда она боролась со щеколдой, и схватил ее за руку. Она попыталась отвернуться, но я крепко держал ее. Она плакала.

— Изабель, — позвал я, и мой голос предательски дрогнул.

Нежные звуки, складывающиеся в ее имя. Я говорил непривычно тепло, даже благоговейно.

Изабель недовольно надула губы, но глаза ее были теперь сухими. Она перестала вырываться.

Я ожидал получить пощечину. Нет, вернее, не ожидал, а надеялся, думая, что, если девушка прикоснется ко мне, пусть даже для того, чтобы ударить, это принесет мне облегчение. Но она не доставила мне такого удовольствия; в ее обиженных глазах читался все тот же молчаливый вопрос.

Я застонал и затаил дыхание. В мою душу хлынули воспоминания о погибшем брате, и я попытался объяснить:

— Я иду в крестовый поход ради призрака, Изабель, ради умершего.

Я замолчал. Никогда еще я не говорил о Серхио после его смерти ни с кем, даже с Андре. Это было слишком личное. Но Изабель взяла меня за плащ, будто подбадривая, и я продолжил:

— Я отправляюсь под знамена Господа ради моего брата. Серхио находится между раем и адом. Он ждет, чтобы я… он ждет меня. Только я могу склонить чашу весов в его пользу. Я должен завершить его злосчастную миссию.

Она взяла меня за руку и крепко сжала.

— Может, твой брат уже на небесах, — сказала она, — и твоя жертва будет бессмысленной.

Я помолчал, глядя поверх верхушек деревьев на горизонт. Затем снова взглянул на Изабель.

— Демоны, не дающие мне покоя, рассказывают по ночам о страданиях Серхио. Они шепчут о тайнах океана, которые приведут меня в Святую землю. Они зовут меня навстречу моей судьбе.

— Ты мог бы остаться с нами в Жироне, Франциско, — возразила Изабель. — Здесь ты в безопасности. Демонам запрещено появляться в поместье Корреа.

Она слегка улыбнулась.

— Да, я видел знак, когда впервые сюда приехал, — ответил я. — К сожалению, демоны не умеют читать. Это сборище невоспитанных, грубых мучителей, которые не соблюдают правила вежливости.

Она хихикнула, но безрадостно. Я дал ей носовой платок, и Изабель вернула мне его после того, как вытерла лицо. Сладкие слезы навечно впитались в ткань, и я хранил платок как святую реликвию, пряча его под кольчугой, пока не потерял в битве при Тороне.

Тыльной стороной ладони я стал вытирать ее слезы. Она перевернула мою руку и прижалась к ней губами.

Два следующих дня над поместьем бушевала снежная буря, и брат Тагл, помощник врача, запретил Изабель выходить из дома. Я хотел увидеться с ней, но только наедине. Напрасно я надеялся, что Изабель покинет свое укрытие ради встречи в саду.

Я сидел в комнате, глядел на бесцветную траву и ждал, пока девушка выйдет в сад. Я отклонил предложение Андре покататься на санях и сделал вид, что нездоров, чтобы не выходить к столу. Я был одновременно и узником, и часовым, который не может покинуть свой пост и караулит пленника в саду — каменную Деву Марию. Я пытался вспомнить слово в слово наш разговор с Изабель, но ярче всего мне приходили на ум как раз минуты молчания, и этими воспоминаниями я жил на протяжении двух дней… Паузы в промежутках между нашими словами, неловкие жесты, прогонявшие старые призрачные тени, подобно порывам ветра, сдувавшим снег с моего подоконника.

Спустя два дня буря стихла.

На улице было темно, когда я покинул комнату и беззвучно зашагал по коридору к комнате Изабель. Я стоял у ее двери, слушая баритон брата Тагла — брат говорил о любви Господа ко всем живым существам.

— Иисус Христос, — сказал он, — спас твою жизнь. Только его любовь поможет тебе полностью оправиться.

И он начал читать из Священного Писания:

— «Отперла я возлюбленному моему, а возлюбленный мой повернулся и ушел» [4] .

Хотя читал это брат Тагл, у меня было такое чувство, что слова эти произносила Изабель. Они прозвучали как горькое осуждение. Я прикоснулся ладонью к шероховатой поверхности закрытой двери. Я слышал дыхание девушки.

— «Заклинаю вас, дщери Иерусалимские: если вы встретите возлюбленного моего, что скажете вы ему? что я изнемогаю от любви» [5] .

Я спускался по лестнице, когда в замок Корреа вошли трое рыцарей. Топоча ногами, чтобы стряхнуть снег, они наблюдали, как я иду вниз, а едва я спустился, двое из них схватили меня, повалили и прижали лицом к холодному каменному полу. Приставили нож к горлу. Разжали мои кулаки. Обыскали с головы до пят.

— Оружия у него нет, Рамон, — сказал один из нападавших. — Говори. Кто ты? Почему очутился в этом доме?

Увидев, что в конце коридора появился Андре, я вздохнул с облегчением. Но к сожалению, вместо того чтобы ринуться меня спасать, он принялся приветствовать моих обидчиков, тепло обнимая их. Наконец он заметил мое бедственное положение.

— Дядюшка Рамон, — сказал Андре, — человек, который лежит на полу, — мой друг, Франциско де Монкада. Мы — новобранцы ордена Калатравы.

Когда с моей спины убрали колено, я наконец-то смог встать.

— Очень рад, — сказал я, потирая оцарапанную щеку.

Я подал руку, и Рамон пожал ее с такой силой, что едва не сломал.

Дядюшка Рамон приходился Андре таким же «дядей», как и мне, но все равно все звали его именно так. Возможно, из-за его добродушного характера. Рамон был великим магистром ордена Калатравы и предводителем целой сотни рыцарей. Он был великолепным воином и имел внушительную внешность — хоть и невысокий, но мощный, широкогрудый и широкоплечий. У него была большая лысая голова, морщины на лбу и свидетельствующий о его роде занятий шрам через всю щеку. Его тонкие губы казались слишком деликатными для тех грубых речей, которые он вел. Речи его да еще склонность к сладким винам вызывали недовольство аббата Винценто из цистерцианского монастыря, примыкавшего к крепости Калатрава. Аббату Винценто как будто нравилось изучать духовные недостатки Рамона.

— Рамон слишком любит жизнь, чтобы быть служителем Господа, — частенько повторял аббат.

Хотя Рамон часто улыбался, а порой смеялся даже слишком громко, у него были грустные карие глаза с крошечными золотыми крапинками — такие грустные, будто смерть каждого из его воинов оставила в них свой след. Его черные брови начали седеть, от уголков глаз лучиками разбегались морщинки.

В Калатраве Рамон проводил дни с юными рыцарями, обучая их, подтрунивая над ними, давая им советы. Для него орден был чем-то вроде семьи. Он очень быстро узнал нас по именам, узнал наши сильные и слабые стороны. Как говорил аббат Винценто, Рамон мог понять душу человека по морщинам на его лице.