Край льда
Шрифт:
Через некоторое время солнце село, и я увидел молодой месяц, который вскоре скрылся за облаками. Тогда господин интендант велел мне зажечь карманный фонарик. В его свете я был виден как на ладони, и о побеге не могло быть и речи. Рюкзак сделался невыносимо тяжелым, к тому же я изрядно продрог и уже не сомневался, что буду убит, как только доберемся до Иланя.
Я не представлял, где мы находимся, но вскоре увидел на другом берегу Сунгари зарево людских жилищ и, обернувшись, спросил у Хосигуро (погруженный в свои мысли, тот брел, опустив голову), где мы заночуем. Господин интендант ответил, что в каком-нибудь из китайских домов, однако на том плоскогорье не было построек.
Мы прошли еще один ли. Из-за поклажи и лишнего веса я
«Зайди внутрь!» — приказал господин интендант и фонариком осветил мне путь. Затем, не выпуская пистолета из рук, он помочился, зайдя за будку.
Сердце мое выпрыгивало из груди. Я сделал, как он хотел, потом бросил рюкзак на пол, положил на него включенный фонарик, пулей вылетел прочь и успел пробежать метров двадцать по высокой траве, прежде чем Хосигуро спохватился. «Тонаси! Стой! Ты где?» — донес до меня ветер. Обернувшись, я увидел человека в пиджаке, который целился в меня из пистолета, и снова рванул вперед. Где-то над моим плечом просвистели громкие выстрелы. Шляпа свалилась. Не помня себя от страха, я пополз по траве, благодаря чему выжил. Третий выстрел раздался довольно далеко, но оглянувшись, через некоторое время, я увидел черную фигуру — она преследовала меня практически по пятам.
Слева несла свои бледные воды Сунгари, справа раскинулось бескрайнее холмистое плоскогорье, а между ними пронзали воздух оглушительные выстрелы. Вскоре я заметил уходящую влево тропинку и побежал по ней вверх. Выстрелы стихли. В течение получаса я шел, разгребая высокую траву руками. Я жутко устал и все еще задыхался. Не выдержав, я рухнул на землю, но пронизывающий холод заставил меня вскочить. Голодный и сонный, я брел неведомо куда.
Настало утро, а в полдень я вышел на какую-то широкую дорогу и вскоре оказался в китайской деревне. Объясняться пришлось по-русски и жестами. Меня накормили гаоляном и уложили на соломе в сарае. Я проспал почти сутки, а когда наконец проснулся, отблагодарил хозяев монеткой и стал твердить: «Харбин! Харбин!» Старый китаец, кажется, понял меня и, опираясь на костыли, вывел через широкую равнину на шоссе. Кивая, он указал на запад. Та ли это дорога, по которой мы ехали позавчера, я не знал, да и в направлении не был уверен... К сожалению, повозок долгое время не было, и я до вечера шел пешком, пока наконец меня не подобрала одна телега. Ночью мы мчались во весь опор. Глаза слипались, я потерял счет деревням, которые мы проезжали, и только дивился, как далеко меня забросило. И лишь сегодня, увидев яркие огни Харбина, я немного успокоился. Вот все деньги — шестнадцать банкнот по двадцать иен, они были в кармане штанов. Я очень устал, пожалуйста, разрешите мне поспать.
Договорив, Тонаси вновь откинулся в кресле и, отмахнувшись от предложенной мною сигареты, задремал. Несчастный так устал, что сам на себя не был похож... В бессильном отчаянии он вернулся, чтобы сдаться страшной военной полиции. Думаю, среди собравшихся я охотнее прочих верил Тонаси. Нет, лучше сказать, что я от всего сердца сочувствовал ему...
Когда допрос завершился, я тут же помчался на первый этаж и налил себе крепкого горячего чая. Предельно откровенные показания переводчика разгромили в пух и прах мои наивные умозаключения.
Вскоре военная полиция взялась за дело. Стоило стражам порядка услышать рассказ Тонаси, как лица их засияли. Поисковая комиссия заседала уже несколько дней, а они, так обрадовавшись, будто схватили удачу за хвост, принялись кивать
и обмениваться взглядами.Поручик, ожидавший с нетерпением, когда Тонаси допьет чай, обратился ко мне и вызвал автомобиль, словно дело было чрезвычайной срочности. Затем он стал тормошить Тонаси, который опять уснул.
— Эй! Переводчик Тонаси. Подъем! Пока тебя не станут наказывать. Конечно, ты получишь свое, но позже. А сейчас надо осмотреть место преступления. Понял?
Сотрясаемый офицером, Тонаси вяло кивнул, будто разбуженный ребенок. Подали автомобиль, присутствующие поднялись. Кажется, полицейские все делали синхронно: каждый из них открыл выдвижной ящик, достал документы и канцелярские принадлежности. Видимо, работа поисковой комиссии подходила к концу.
— Эй, дежурный! Сюда можешь больше не приходить, но еще два-три дня ты останешься приписанным к поисковой комиссии. Ефрейтор оповестит тебя, когда она будет распущена, — сказал мне поручик.
— Слушаюсь! Еще два-три дня буду приписан, ефрейтор оповестит! — оттарабанил я.
— Ха-ха-ха! — На лице фельдфебеля появилась редкая улыбка. — А ты славный малый. За хорошую работу получишь увольнительную. Да, принеси-ка старую газету. Хотя лучше конверт. Один.
— Так точно! Принести конверт!
Я вылетел из комнаты, а когда вернулся, все уже вышли в прихожую. Подбежав к фельдфебелю (тот стоял у автомобиля), я отдал белый конверт. Затем он сел в машину рядом с понурым Тонаси, извлек из его кармана банкноты, пересчитал, убедился, что там действительно триста двадцать иен, сказал «хорошо» и закрыл дверь. Два ефрейтора запрыгнули на подножки. Старый бьюик завелся и дал задний ход. Фельдфебель слегка замешкался, и прежде чем он сложил деньги в конверт, я заметил кое-что странное и едва не вскрикнул. Позабыв отдать честь, я чуть было не погнался за автомобилем, но вовремя опомнился. Я потрогал свой лоб и, стараясь избегать взгляда удивленного часового, спустился в подвал и повалился на кровать. Мои мысли бурлили, и, пытаясь успокоиться, я уткнулся лицом в ладони.
Я не верил своим глазам: те деньги, что пересчитывал фельдфебель, конечно же, были конфискованы у Тонаси.
Из его показаний следовало, что это казенные средства, однако... Я заметил нечто, явно противоречащее этой версии: в углу верхней банкноты виднелись два красных пятнышка!
В начале прошлого месяца, когда Хосигуро получил жалованье, я видел, как он пересчитывает купюры. С кончика пера слетели две красные капли, и я поспешил принести промокашку. Когда бумагу прижали, большое пятно изогнулось, отрастив слоновий хобот, вокруг которого разбежались лучики. Я прекрасно помнил эти причудливые кляксы, похожие на сказочные иллюстрации или росписи в индийских дворцах. Тогда же я услышал из уст Хосигуро «благодарю», что случалось отнюдь не часто.
Вряд ли на свете существует другая банкнота в двадцать иен с точно таким же пятном. Следовательно, в руках фельдфебеля была ровно та купюра, которую Хосигуро положил в свой старомодный кошелек из хакатского шелка и спрятал во внутренний карман. Но как эта бумажка оказалась среди казенных денег, что снимают с банковского счета раз в месяц (в субботу, за несколько дней до получки)?!
Хосигуро был крайне скрупулезен и определенно не положил бы казенные деньги вперемешку с личными. А что, если Хосигуро попался в ловушку Тонаси и был убит?!
Являясь коварным льстецом, Тонаси обвел Хосигуро вокруг пальца. Он подтолкнул сослуживца к хищению, два дня и две ночи пробыл волком в овечьей шкуре, а затем, расправившись с простаком, прикарманил все, включая его жалованье. Вот это хитрость! Разубедить меня, пожалуй, мог только воскресший Хосигуро...
Разумеется, обыскав место преступления, военная полиция обнаружит на берегу обгоревшие остатки формы. Затем они осмотрят хижину и, чтобы подтвердить версию Тонаси, спешно отправятся в Илань. Поиски закончатся ничем, и Тонаси выйдет сухим из воды, прикарманив сто пятьдесят тысяч иен!