Кортес
Шрифт:
Что творилось, размышлял Кортес, ожидая донну Марину. Она не позволила ему присутствовать в своей комнате, где готовилась ко сну. В такое время она решила окружить себя нелепыми условностями? Туземная женщина возомнила себя придворной дамой? Он неожиданно почувствовал, что за эти несколько дней похода и пребывания в восставшем Теночтитлане окружающие его люди, прежде такие близкие, почти родные, вдруг резко удалились от него, замкнулись в своих заботах. Словно бы не было смертельной опасности, угрожавшей всем им. Словно уже почувствов себя хозяевами в этих новоиспеченных пределах, они теперь обиделись на Кортеса за крушение внезапно осуществившихся надежд. Как дети! Капризные жадные дети!..
Малинче появилась неожиданно. В длинной ночной рубашке, наглухо затянутой возле горла... Задула свечи, легла на кровать, вытянула руки по
Между тем в полумраке комнаты, едва сдобренном малюсенькой лампадкой, горевшей перед образом Девы Марии, обозначились черты лица Малинче. Она, лежа на своей кровати, в упор, не мигая, смотрела на Кортеса. Тот даже поежился. Наконец индеанка произнесла.
– Иди ко мне, милый, я открою тебе тайну...
Голосок её был все также свеж и притягателен, дон Эрнандо перебрался к ней, попытался обнять. Та осторожно отвела его руку.
– Гнев и несбывшиеся надежды, Малинцин, ведут в царство мертвых. Нельзя позволять себе поддаваться разочарованию - так учил меня дедушка. Наши жизни висят на волоске, угроза куда серьезнее, чем можно было ожидать. Разве можно в такой момент терять голову?
Кортес резко сел.
– И ты туда же!
– Милый, я хочу жить. Быть с тобой. Поэтому я не стану лгать. Я открою тебе правду. Восстал не Теночтитлан. Восстала вся страна. Со всех сторон в столицу идут отряды воинов. Ацтеки не утеряли власти над провинциями и покоренными землями. Мы не можем тешиться надеждами на возможность серьезных переговоров. Жрецы в Тенаюке принесли жертвы. Ответ богов - час пробил.
– Я не понимаю... Ведь мы обо всем договорились с Куитлауаком.
– Нет, милый, как ни прискорбно тебе сообщать, но двоюродный брат Мотекухсомы обвел тебя вокруг пальца. Его ни в коем случае нельзя было выпускать из дворца. Теперь его провозгласят тлатоани. Он храбр, разумен, а теперь доказал, что способен противостоять тебе и в политической игре. Это беда, это тяжелый удар.
– Негодяй!
– только и смог вымолвить Кортес.
– Так говорят все, кто, поддавшись лжи, неожиданно обнаруживает истину.
– Но, по твоим словам, этого не может быть. Двух живых солнц не бывает. При живом тлатоани никто не смеет даже задуматься о выборе другого правителя.
– Оказывается, можно. Это ацтеки, милый...
– Не называй меня милым!
– Не буду, милый, но ты опять вне себя от гнева. Тебе надо успокоиться, познать женщину. Иди сюда...
Потом индеанка объяснила, почему поступок Альварадо нанес непоправимый ущерб их делу. Ацтеки воспряли, теперь их нелегко будет остановить, тем более, что явно не вовремя Кортес затеял водружение креста на главном теокали. Придется испанцам испытать на себе гнев богов. Что остается? Силу надо противопоставить силе.
Кортес с легкостью признался.
– Нам нечего им противопоставить. Как только закончатся запасы пороха, нам крышка.
Всего несколько часов назад он бы никогда не признался в этом. Никогда бы не сказал об этом вслух.
– Нам необходимо немедленно покинуть Теночтитлан и крепко осесть в Тласкале.
– Это исключено. Я не могу жертвовать всем, чего добился. Теночтитлан мой козырь не только в борьбе с ацтеками, но и с губернатором Веласкесом. Вне его мы только банда - по крайней мере, так он провозглашает в своих заявлениях. Ты же знаешь, от Монтехо и Пуэртокарреры нет никаких вестей. Если бы я имел поддержку королевского двора, у меня были бы развязаны руки. В этом случае я бы немедленно покинул столицу. Как взять его, я знаю. Нельзя быть уверенными и в преданности Тласкалы. Если Куитлауак, как ты говоришь, обвел меня вокруг пальца, он непременно должен договориться с Тласкалой за наш счет.
– Это так, но у тебя остается ещё один важный козырь.
– Мотекухсома?
– Да. Зачем надо было обижать его. Неблагодарность, как утверждает патер Ольмедо, самый страшный грех, который может совершить христианин. Разве ты не боишься, что божья удача отвернется от тебя?
Они долго молчали. Кортес гладил её по волосам, длинным, жестким, так и льнущим к ладони, прикидывал так и эдак, потом наконец упрямо сказал:
– Я не могу покинуть Теночтитлан.
Глава 11
Добравшись
до воспоминаний о том утре 15 июня 1520 года, когда впервые их лагерь подвергся неслыханному по ожесточению штурму регулярных отрядов ацтеков, Берналь Диас невольно затаил дыхание. Мочи говорить не было картины былого надвинулись на него, обступили жуткие подробности нападение. Сердце замерло как и тот момент, когда нарочный, в утренних сумерках посланный Кортесом с посланием в Веракрус, тут же, весь израненный, вернулся и объявил:– Выбраться из города нет никакой возможности. Мосты подняты, враг скоро грянет на нас.
Пока занимали места по боевому расписанию, пока запалили фитили, натянули дуги арбалетов, совсем рассвело. Солнце, выкатившееся из-за дальних гор, оседлало вершину большой пирамиды, потом некоторое время выглядывало из-за стен храма Уицилопочтли, наконец вознеслось над христианской часовенкой. В городе стояла гулкая неестественная тишина...
Глухой, неясный ропот пришел с южной стороны озера. Потом забурлило в кварталах, обращенных к Тлакопану. Скоро и в направление Тлателолько побежал шумок.
– Так начинается пожар в лесу, - объяснил старик Берналь отложившемему перо Хосе.
Писец сидел, чуть приоткрыв рот, и, затаив дыхание, слушал ветерана.
– ...Треск, шорох, потом гул. Набатом ударил священный барабан на вершине главного теокали. Звук у него был низкий, жуткий , на другом конце озера его было слышно. Вдруг разом занялось - такой рев поднялся в городе, что только держись. Они пошли на нас волнами со всех сторон. Я держал позицию у главных ворот, десять человек у меня было под началом. Смотрим, по всем улицам и проходам в нашу сторону движутся отряды воинов. Или т(лпы... В тот день они ещё толпами бросались. Лица у всех мрачные, разрисованные. Редко кто в коротком плаще, большинстве в набедренных повязках. Только знатные в хлопчатобумажных панцирях с нашитыми металлическими пластинами. У этих в руках были макуагатли - ацтекские мечи. Большинство было вооружено копьями и дубинами... В умелых руках это тоже было знатное оружие.
Под распущенными знаменами индейцы толпой вывалились на площадь перед дворцом, в тот же момент выстроились в цепи, засвистали на все лады. Завыли раковины, заверещали какие-то пиликали. На плоских крышах домов, на террасах прилегающих пирамид внезапно появились массы лучников и пращников. В следующую секунду туча стрел затмила небо. Цепи пехоты, насвиставшись, бросились на штурм дворца...
Стрелы и камни частым ливнем забарабанили по латам Берналя. Следом ударила артиллерия, дробной россыпью прокатился залп аркебуз. Когда дым рассеялся, стало видно, что первые линии нападавших были буквально сметены. Трупы лежали в нескольких десятках шагов от стен. Ацтеки тогда впервые ощутили на себе силу огнестрельного оружия. Ряды их смешались, однако уже через несколько минут, снова выстроившись в цепи, они вновь пошли на штурм. Новый залп разметал и эти отряды, но теперь они валили валом, неостановимо бежали вперед, пытались взобраться на низкие стены, хотя бы в одном месте прорвать линию обороны.
Залп следовал за залпом. Берналь скоро ощутил привычный ритм сражения - руки работали слаженно. Прикрываясь щитом, он без конца разил появляющиеся на бруствером головы, украшенные либо пучком перьев, либо красной лентой со подвешенными кистями. Их число свидетельствовало, в скольких единоборствах одержал верх их обладатель. Случалось на стену пытался влезть и разодетый под стать орлу или ягуару, с устрашающим шлемом на голове воин. Эти были из гвардии. Из особых рыцарских, как объяснила донна Марина, орденов. Оказывается и такие существовали в Мехико... Вот с этими действительно приходилось возиться. Зевать было нельзя, или страшный удар макуагатля мог напрочь смять стальную каску. Однако со стальными клинками и этим храбрецам было справиться не под силу. Удар, выпад - острие насквозь пронзает бронзовое тело. Индеец валится со стены... Тут же режущий удар по рукам следующего, пытающегося взобраться на гребень стены индейца. Стрелы то и дело звякали по панцирю и шлему. Кровь хлестала во все стороны, вал трупов лежал перед стеной, мешая целиться пушкарям. В такие минуты в дело вступала кавалерия. Водил её в бой сам дон Эрнандо. Счетверенными рядами они буквально выжимали ряды нападавших в улочки и здесь начиналась бойня. Их рубили десятками, сталкивали в каналы, где их добивали арбалетчики. Между тем пехота растаскивала трупы, освобождая сектора обстрела.