Концессия
Шрифт:
— Как ты думаешь, Краснов, — говорит Гущин, — ведь не полетят. Прежде всего будет на крыльях лежать тяжесть привычки... Привыкли к дому, хозяйству... А тут, на тебе: гражданки, пожалуйте на завод! — «А как будет с домом и кто будет с детьми?» — спросят гражданки и совершенно правильно спросят.
— Товарищ Гущин, — говорит Краснов, — они, конечно, спросят, но если ты подготовишь ответ, то ты победишь. Ты скажешь: — Гражданки, во-первых, столовая: завтраки, обеды, ужины! Во-вторых, механическая кухня, гигиена. Всё под наблюдением врача. Вкусно, питательно, дешево. Вам и во сне не снилось так едать! Что ж ты думаешь, женщины закричат: нет, мы хотим бежать на базары, хотим резать, чистить, мыть, выносить
— Да, вот, конечно, механическая кухня, — соглашается Гущин и пишет что-то на листочке бисерным почерком.
Он пишет десять минут, а Краснов, специально пришедший сюда, чтобы довести до благополучного завершения идею мобилизации, сидит в углу на деревянном диванчике. Он трепещет от желания высказать по этому поводу все свои мысли и чувства, но сдерживается, потому что Гущин человек осторожный, и в те моменты, когда он принимает ответственное решение, требует от себя и своих собеседников полного хладнокровия.
— Важно начинание, инициатива, я с тобой в этом согласен, — говорит Гущин и в графу плана, где под двадцать восьмым мая значится день смычки русских и китайских бригад, тончайше для себя приписывает: «Рабочие на прогулку поедут с женами, и здесь, где-нибудь на поляне, перед состязаниями поговорить по душам».
— Вот ты, товарищ Гущин, говоришь, что женщины спросят тебя: а как же дети? Мы можем устроить у себя не только детский сад, но и детский сад с интернатом, чтобы дети могли оставаться на ночь. Представь себе чистое белое здание, белые, выкрашенные масляной краской, кроватки, столовые, понимаешь ли, где все сияет... Маленькие столики, маленькие стульчики, картины по стенам, опытные педагоги... Неужели ты думаешь, что хоть одна мать откажется от такого счастья для своего ребенка и скажет: нет, пусть мое дитё сидит возле меня, хотя я ничему научить его не могу, кроме как: «Петька, не лазь. Петька, я тебе сколько раз говорила: не трогай этого!» — пусть сидит возле меня грязный, неученый, лазает по заборам и чужим огородам! Конечно, каждая мать скажет: «С удовольствием, товарищ Гущин, раз ты все там обеспечил, запиши и моего».
— Именно — «запиши и моего», — кивает головой Гущин. Мысль об этом благоустроенном детском саде самым настоящим образом волнует его. Он уже видит в своем воображении чистое белое здание и сотни ребят, играющих, кушающих, отдыхающих и приобретающих полезные навыки. Но чтобы не потерять нужного для продуманного решения хладнокровия, он говорит сдержанно, и прозаически:
— Да, брат, вырвать ребят из-под собственнического влияния семьи полезно.
В пологой долине, в десяти минутах ходьбы от завода, виднелись безобразные кирпичные скелеты с черными пятнами окон и дверей.
Обратить эти отсыревшие здания в сияющий детский дворец невозможно: нужны материалы, рабочие руки, время — все то, чего нет.
Но в стороне от скелетов, на обширной площадке проступали сквозь чащу шиповника, сирени и черемухи очертания одноэтажного особняка.
Он сохранился недурно.
Гущин пишет еще десять минут, потом говорит:
— В общем согласен. Все силы отдам. Идея умная. Боюсь только одного: намылит мне голову за эту затею товарищ Свиридов. Скажет: друг мой, несвоевременно... эк куда рванул!
— Почему же несвоевременно?
— А потому, Краснов, чтоб устроить детский сад да еще с интернатом, материалец нужен, ручки и ножки нужны, а мы с планом не справляемся. Идея, повторяю, умная, а сомнения у меня есть. Соберу коммунистов, посоветуюсь.
В обеденный перерыв Гущин собрал коммунистов. Он ожидал, что многие будут сомневаться, особенно люди на возрасте: Святой Куст, машинист Пономарев и другие, — но коммунисты сразу подхватили
мысль и повели беседу в плане немедленного ее осуществления. Тогда, боясь, что они потеряют под ногами почву, Гущин осторожно стал высказывать свои сомнения.— Да ты что? — удивился Святой Куст, — вместо того, чтобы поддержать инициативу, начинаешь обливать нас холодной водой?
— Разве вы не знаете его? — усмехнулась Матюшина. — Это он, чтобы все взвесить и не дать промашки.
— В таком деле, товарищ Святой Куст, — несколько обиженно сказал Гущин, — нужно все обдумать, взвесить, да и не только в плане одного нашего завода, а в райкоме не мешает посоветоваться и с товарищем Свиридовым.
— Товарищ Свиридов, между прочим, просил тебе передать, — обыкновенным тихим голосом проговорил Краснов, — что он поддерживает предложение...
— Постой... тебя просил передать? А как он узнал про это предложение? Ты, что ли, сказал?
— Был такой разговор, товарищ Гущин.
Гущин нахмурился.
— Прежде чем со своим секретарем и со своей партийной организацией поговорить, ты, Краснов, сразу начал отнимать время у секретаря обкома!
— Да я не отнимал у него времени! Мы шли по Луговой. Он и говорит: рабочих рук на производстве нехватает, а ведь женщина у нас во Владивостоке попрежнему день-деньской топчется у плиты!..
— Это кто сказал: ты или он?
— И он сказал, и я сказал.
— Если он, то это похоже, — заметил Святой Куст.
— Вон какую огласку, оказывается, все уже приняло, — покачал головой Гущин. — И, смотри, как подвели: и инициативная группа, и пришли ко мне...
— Товарищ Свиридов о тебе сказал: «пусть обо всем сам подумает». Знает, должно быть, что ты неправильного не придумаешь.
— Ох, комсомолец, а льстит, — засмеялся Гущин. — В общем сегодня же изберем комиссию содействия, без особенного шуму, потихонечку да полегонечку, и пусть она пойдет да осмотрит офицерский флигелек. Сдается, проживал там командир полка или батальона. А коммунистам начать всюду и везде разъяснять о целесообразности участия женщин в заводском труде. Дело важности первейшей, и я чувствую, что мы вроде золотоискателей, которые набрели на россыпи... Есть им начало, а конца нет. Это, как говорится, вообще, что же касается нашего завода, успех этой идеи подымет нашу работоспособность. Будет столовая, будет детский сад, будут новые рабочие руки.
Худое лицо его, с закинутыми надо лбом волосами, всегда несколько суровое, стало нежным и мечтательным.
Матюшина сказала негромко:
— Вот о новых рабочих руках думаем, а иные старые позорят у нас свое рабочее звание.
— То есть?..
— То есть, товарищ Гущин, стыдно смотреть на Граффа.
— Я о нем тоже хочу говорить, — сказал Краснов. — Невозможно, он все время на поле. Правда, скоро матч, но нельзя же! И никого не слушает. Тренируется прямо до бешенства. И не один. Я иной раз думаю — не предложить ли ему перейти на другое предприятие.
Гущин долго молчал. Он, как и все, знал, что Графф не был отличником производства. Но ведь руководству завода нужно думать не только о плане, но и о том, чтобы завод занял подобающее место на предстоящих осенью физкультурных соревнованиях.
— На беседы он не поддается, — продолжал Краснов. — У него обо всем свое собственное мнение и заключается оно в том, что ему нужно позволить делать все, что он хочет.
Коротко прогудел гудок — обеденный перерыв кончился. Гущин остался один в своем кабинетике. Растворил пошире окно, поглядел на склон сопки, покрытый густыми кустами сирени и черемухи. Оттуда тянуло медовым ароматом, острым легким запахом свежей молодой зелени. Из чащи вышла собака, остановилась, внимательно разглядывая заводской двор. Не найдя на нем ничего любопытного, опустила голову и трусцой побежала к бухте.