Концессия
Шрифт:
— Кто, я?
— И вы и другие студенты.
— Ну, что вы, смеетесь? Зачем в контору!
— Завхоз говорил, что вы и курибан будете?..
— Конечно.
— Ну, уж этому я не поверю... не всякий мужчина может быть курибаном. Соленое, как говорят, у них дело.
— Ведь вы не камчадал, что ж вы сомневаетесь в нас, девушках?!
Ветер заметно передвинулся. Теперь он дул с запада. Встречая на пути высокие горы, он винтом взлетал к вершинам и скатывался уже по эту сторону со снежных полей, охлажденный и еще более стремительный.
У маленькой плиты пять человек смолили невода. В овальном чане кипела
Бригада Фролова — Зейд, Точилина и девять новых рабочих — сняла с вешал уже готовый, просушенный невод, погрузила на кунгас и погрузилась сама.
Береговой ветер успокаивал океан. За барами океан поворачивался совсем лениво. У горизонта лежала железная светлоголубая полоса, от которой били во все стороны солнечные лучи.
Советские рыбаки ловят лососевых ставным японским неводом накануки-ами (сеть, которую перебирают руками). Накануки-ами — огромный, открытый сверху ящик, напоминающий букву Т. Сторону его, обращенную к берегу, прорезают широкие входные ворота. От берега, с полусаженной глубины, идет крыло, перегораживающее ворота (ножка Т). Рыба, встречая крыло, поворачивает вдоль него в море, находит ворота и попадает в ловушку. Занавеси, запирающей выход, нет: лососевые мечутся по неводу, отпугиваемые открылками, хотя выход тут же: легкое движение хвостом, плавником и — свободное море. И многие спасаются. Советское законодательство запрещает употреблять кайрио-ами, страшную западню — «последнее слово техники», из которой выхода нет, откуда не могут вывести ни удача, ни сметливость. В кайрио-ами накладная сеть образует острый угол, и лосось из западни неизбежно попадает в садки.
— Как поставишь невод, так и рыбу поймаешь, — заметил Фролов, всматриваясь в воду. — Прежде всего смотри на дно. Тут, братишки мои, не должно быть ни впадин, ни кочек. Отлогие тени, песчаное дно, лайды — самые лучшие места... И боже вас сохрани от убоистых сторон.
Кунгас огибал оконечность полуострова, его остренькую песчаную стрелку.
— Здесь удобно, — решила Зейд, — теперь нужно искать течение.
— Струю, — поправил неводчик. — Струя — путь-дороженька, рыбья тропочка, по которой она торопится на свадебку... И нужно, чтобы крыло стало поперек ей.
Он вынул из кармана кусок дерева, привязал бечевку и бросил в море.
Дерево поплыло к юго-востоку.
Невод ставили несколько часов. Он раскинулся на ста метрах на небольшой глубине, едва покрывающей сетяной ящик.
Широким полукругом далеко в море чернели кунгасы, дежурящие у глубинных неводов.
— Не идет в этом году нярка, — заметил Фролов, всматриваясь в даль, — в нечетные годы ее всегда нехватка, а на этот раз и совсем нет... А рыба скоро пойдет, — добавил он, осматривая горизонт из-под ладони.
Бригада Фролова поставила невода и отправилась обедать.
— Почему ты согласилась прикрепить Тарасенко к жиротопке? — спросила Зейд Точилину.
— Но ведь кого-то надо?
— Совсем не надо. Все будут на жиротопке по очереди.
— Может быть, ты и права, но у Тарасенко неважное сердце.
— Ну, знаешь ли, «неважное сердце»! Для того, чтобы ездить через бары, не нужно особенного сердца. Не так
трудно сидеть в катере.— А если человек волнуется? Это, по-твоему, для сердца ничего?
— Удивляюсь тебе, Точилина. Ты потворствуешь людям, которые волнуются, переезжая через бары!
— Знаешь ли, Зейд, — сказала Точилина, — ездить через бары, действительно, опасно, и я не могу упрекать людей за то, что ездить через бары для них неприятно.
— По-моему, комсомол обязан растить бесстрашных людей. Не правда ли, Гончаренко?
— В общем, бесспорно, — сказал Гончаренко, — но иногда в конкретном случае, принимая во внимание, что это девушка... Знаешь ли...
— Никаких конкретных случаев для девушек, товарищ юноша!
Она заторопилась вперед.
В резиновых сапогах, в толстой спецовке идти было трудно и неловко. В лицо дул теплый ветер, вся обширная равнина от моря до гор в косых лучах вечернего солнца как бы совершенно исчезала, смешиваясь с воздухом.
«Узка, узка, нет крыльев за спиной», — думала Зейд о старосте.
Зейд и Точилина сразу же после своего знакомства в техникуме не поладили друг с другом.
Началось это из-за различного отношения к студенту Паше Орлову.
Паша Орлов, числившийся в бригаде Точилиной, был способен, но недисциплинирован. Он почти не учился, однако же зачеты получал по всем предметам как член бригады, которая отлично выступала с докладами и рефератами.
После одного такого доклада, когда преподаватель уже вышел из кабинета и Залевская снимала с доски и стен схемы и диаграммы, Точилина подошла к Орлову.
— Мы не будем тебя больше держать в своей бригаде, Орлов! Ты не работаешь!
Орлов пожал плечами.
— Это, Орлов, не по-товарищески и, наконец, это обман: ты кончишь учебу и ничего не будешь знать!
Паша Орлов увлекался техникой: в те дни он изобретал особо экономный мотор и не считал себя в праве тратить время ни на обществоведение, ни на природоведение, ни даже на русский язык.
Зейд решила, что Точилина не права, и вступилась за Орлова.
— Человек изобретает, — сказала она, — как тебе не стыдно! Ты ведь не классная дама.
Студентки поссорились, — каждая считала себя правой. У обеих были сторонники. При перевыборах старосты часть курса голосовала за Зейд. Точилина обиделась. Она столько времени отдавала заботам о студентах, и такая неблагодарность! С трудом уговорили ее остаться на своем месте.
Она не могла преодолеть неприязни к Зейд, которая представлялась ей натурой неорганизованной, способной на поступки неосмотрительные и демагогические...
Зейд шла широкими шагами и все не могла успокоиться. «Я бы собрала всех, поговорила, я бы сделала так, чтобы студенты были для всех примером смелости, отваги... Мы же — молодежь! А она говорит «нездоровое сердце» и разрешает ей околачиваться на жиротопке. А Гончаренко, тот даже рад! По его мнению, только мужчины смелы! Отвратительная точка зрения!»
Она вошла в столовую.
Стены столовой были неплотно сшиты, и между досками, как искусные новоизобретенные швы, сияли золотые полосы воздуха. Галечный пол шуршал и скрипел под ногами. Некрашеные столы неколебимо погрузили в гальку свои толстые ноги. От стены к стене над столами на проволоке висели шесть больших ламп. Против входных дверей — маленькая эстрада, над ней, как знамя, пестрел лист стенгазеты.