Чтение онлайн

— У нас с вами нет никакого соперничества, никаких противоречий. Ваш народ не интересуется Камчаткой, а наша ассоциация думает только о Камчатке. Но у нас есть точка соприкосновения: мы одинаково ненавидим большевиков. То, что они делают, — невообразимо. Они делают то, что хотят.

Яманаси пожевал губами и коротко вздохнул.

— Я буду прост и откровенен, потому что в таких делах только и можно быть простым и откровенным. Вы, несомненно, стараетесь нанести вред большевикам, в этом смысл и радость вашего существования. Ассоциация японских рыбопромышленников в советских водах не останется в стороне от такого важного дела, она готова оказать вам материальную

помощь.

Яманаси пытливо посмотрел на собеседника. Лин сидел так же прямо и спокойно, слова Яманаси, повидимому, не производили на него никакого впечатления.

— Вам не нужны деньги? — удивился Яманаси. — Простые дружеские деньги? Только для того, чтобы все происходило скорее и как можно лучше?

Лин Дун-фын, наконец, улыбнулся:

— Когда-то вы поссорились с вашим братом и вдруг видите, что на него напал разбойник. Разве вы не позабудете о своей ссоре и не наброситесь совместно на разбойника? Таков смысл ваших слов?

— Ну то-то же, — с облегчением выдохнул Яманаси.

Проводив китайца, он закурил и сел в кресло.

«Иосида соглашается, — думал он, — а я не соглашусь. Я должен действовать. Когда у большевиков начнутся неприятности, тогда они будут сговорчивее».

Помощник пастора Якимото подходил к Хонгази. Дул юго-восточный ветер. Над Золотым Рогом, над Чуркиным показались хлопья тумана. Они лежали на перевалах, как мраморные миражи, созданные искусным художником. В воздухе чувствовалась влажность. Первые звезды теряли золотой лак.

Китайцы выходили из черных дворов и переулков с фонариками или медными шахтерскими лампами. Огни качались и скользили по черным улицам, точно начиналась праздничная процессия. Издали представлялось, что это по черным лагунам скользят лодки.

Якимото постучал в дверь и сейчас же услышал скрежет крюка.

— Так поздно, а вы не отдыхаете, бон-сан?

— Я к тебе приду, — тихо сказал Ота. — Ты не очень устал?

В комнате Якимото пахло цветами, тонким сухим запахом книг, бумаг, цыновок и тем самым особым запахом помещения, в котором живут вещи и редко бывает человек. Якимото сбросил шелковый плащ, мягкий, эластичный, на тонкой резиновой подкладке. Снял ботинки и носки, в тазике обмыл ноги и, опустившись на подушку, стал ожидать прихода пастора.

Ота оставил у порога соломенные зори [13] и, запахивая широкие косые полы кимоно, сел против ученика и товарища.

Лампа освещала лицо Якимото, блестящие черные волосы, круглый лоб, очки, румянец, всегда напоминавший Ота цвет персика. Лучик света, попадая на стекла, растекался по ним, как дождевой поток в лощине. Свет делал глаза каменными. Ота подумал, что юноша похож на статую.

— Мы с тобой не беседовали шесть месяцев, — начал он. — Не находишь ли ты, что это слишком долгий срок для людей, живущих в одном доме и имеющих одинаковые мысли?

Ученик опустил голову и рассматривал несложный узор цыновки.

— Молчишь?

— Я думаю, — поднял голову Якимото, — надо встречаться чаще.

— Помнишь ли ты речь императора в мае 1895 года к солдатам и матросам империи? — поднимаясь на коленях, торжественно заговорил Ота. — Помнишь, он сказал: «Пять принципов должны вы соблюдать со всевозможной строгостью: верные, учтивые, храбрые, прямодушные и

воздержанные, вы должны быть проникнуты цельностью и искренностью». Цельностью и искренностью! — повторил Ота. — Мне кажется, ты не совсем твердо помнишь эти слова, дорогие каждому японцу?

Якимото опять молчал, и Ота в тишине ясно услышал далекий гул пробегающего по Китайской улице трамвая и тонкий свисток дачного поезда. Ученик и друг ускользал. Это было нестерпимо.

— Я пойду, — сказал он, вставая с подушки. — Время позднее, и ты, действительно, устал.

— Подожди, — протянул руку Якимото. — Я признаюсь: последние месяцы я тебя избегал.

Пастор опустился на подушку. Но сейчас же выпрямил свое маленькое сухое тело, желая открыто и мудро принять удар. Провел языком по сухим губам и спросил, впиваясь глазами в каменные глаза друга:

— Разве я давал тебе какие-нибудь поводы избегать меня?

Якимото не ответил на вопрос.

— Я начинаю думать, что высокая обязанность человека на земле иная.

Он остановился, обдумывая, а Ота ждал с благосклонной улыбкой, хотя внутри у него все горело от боли.

— То, что я выскажу, для меня стало ясно недавно... Мы учим, что каждая человеческая душа заслуживает свое место на земле, не так ли?

Ота коротко кивнул головой.

— Темная душа воплощается в бедняка, — ей нужны простые чувства и дела. И, лишая ее тяжелых простых обязанностей бедняка, мы приносим ей только вред.

— Это истина, — подтвердил Ота.

Голос Якимото дрогнул:

— Поэтому мы спокойно и равнодушно смотрим на мир. Ни о ком не беспокоимся, никому не помогаем: пусть каждый идет своим путем, каждый человек заслужил свою судьбу. Разве можно ему мешать?

— А свет учения? — спросил пастор. — Ты забываешь, что учение очищает человека познанием и дает ему надежный посох.

— Люди проходят мимо нас, — сказал Якимото с горечью, — а мы живем в своих раковинах и не замечаем их.

«Он страдает, — подумал Ота. — Я виноват. Я был слишком самолюбив. В мире сейчас как никогда много лжеучений... Но неопытному уму лжеучения представляются гранями истины... Не обижаться мне на него нужно было, а с раскрытой душой прийти на помощь.»

— У тебя христианские мысли, Якимото-сан. Христиане кричат: нужно друг другу помогать. Но ты посмотри: разве они помогают друг другу? Я изучил христианскую историю. Ничего, кроме крови и нетерпимости. Разве не ясно, что любовь к человечеству — ложная идея и не может быть осуществлена. Любовь к человечеству! — Он улыбнулся. — Ложные идеи всегда превращаются в свою противоположность. Мы утверждаем: должна быть только одна любовь — к просветлению. Пусть каждый идет к нему своей дорогой. Какие же у тебя новые мысли, какие, по-твоему, новые высокие обязанности у человека на земле? Может быть, ты думаешь, что путь к просветлению один — через коммунизм?

Ота смотрел на ученика из-под сдвинутых бровей, желая показать прямо поставленным вопросом, что он нисколько его не пугается, что он может казаться серьезным только неискушенному юноше.

— Меня, — сказал Якимото запинаясь, — меня, буддиста, смущает европейская наука...

Несколько секунд они молчали. Ота пытался найти легкую ироническую фразу, зная по опыту, что она иной раз действует вернее глубокой философской мысли, но фраза не шла на ум. Забывшись, он смотрел на противоположную стену. Там, по обоям, в пестром сплетении лежали тени цветов. Вечерами, раздумывая над прожитым днем и прочитанными книгами, Ота любил погружать взоры в темноту комнатных теней. Но сейчас они не заняли его.