Колыма
Шрифт:
Оба сына обернулись, чтобы посмотреть на стул. Ответил опять-таки Всеволод:
— Вы вызвали нас сюда, чтобы поговорить о стуле?
— Это очень важно. Полагаю, ваш отец встал на стул и повесился.
Это предположение должно было показаться нелепым и абсурдным. Оно должно было привести их в ярость. Но братья молчали. Чувствуя, что угодил в «десятку», Лев продолжал:
— Я уверен, что ваш отец повесился — скорее всего, на одной из потолочных балок. Он встал на стул, а потом оттолкнул его ногами. Сегодня утром вы обнаружили его тело. Вы оттащили его сюда и вернули стул на место, не заметив, что он сломан. Потом один из вас или оба изуродовали ему горло
Братья были способными студентами. А самоубийство отца могло погубить их карьеру и уничтожить все надежды на будущее. Самоубийство, попытка покончить с собой, депрессия, даже просто высказанное вслух желание свести счеты с жизнью — все это воспринималось как оскорбление государства. Самоубийству, как и убийству, не было места на эволюционном пути к передовому обществу.
Сыновья печатника явно прикидывали, что делать дальше: признаться в содеянном или все отрицать. Лев смягчился.
— Вскрытие покажет, что у него сломана шея. Мне придется расследовать его самоубийство с не меньшим тщанием, чем если бы это было убийство. Меня волнует причина, заставившая его покончить с собой, а не ваше вполне понятное желание скрыть случившееся.
Ответил младший сын, Авксентий, впервые подав голос:
— Это я перерезал ему горло.
Молодой человек продолжал:
— Я вынул его из петли и понял, что он сделал с нашими жизнями.
— У вас есть какие-либо предположения, почему он так поступил?
— Он много пил. И работа его угнетала. Он все время тосковал.
Они говорили правду, но это была не вся правда — они или скрывали что-то, или просто больше ничего не знали. Лев не сдавался.
— Пятидесятипятилетний человек не станет сводить счеты с жизнью только потому, что у читателей его книг на пальцах остается краска. Вашему отцу довелось пережить на своем веку куда б'oльшие неприятности.
Старший из братьев начал злиться.
— Я проучился четыре года, чтобы стать врачом. И все напрасно — ни одна больница не возьмет меня на работу.
Лев поманил их за собой. Они вышли из кабинета в цех, подальше от трупа их отца.
— Лишь утром вы встревожились, что отец не вернулся домой. Вы знали, что он задержится на работе допоздна, иначе подняли бы тревогу еще вчера вечером. В таком случае почему в машинах нет набранных страниц, готовых к печати? Здесь четыре строкоотливных линотипа. Но в них не заложено ни одной страницы. Вообще ничто не указывает на то, что кто-то здесь работал.
Они подошли к гигантским станкам. Спереди у каждого находилась панель с буквами, похожая на клавиатуру печатной машинки. Лев вновь обратился к братьям:
— Сейчас вам очень нужны друзья. Я не могу просто взять и закрыть глаза на самоубийство вашего отца. Зато я могу обратиться к своему начальству с просьбой не предпринимать никаких действий, которые способны повредить вашей карьере. Наступили другие времена, и детям уже не нужно отвечать за грехи родителей. Но вы должны заслужить мою помощь. Расскажите мне, что здесь произошло. Над чем работал ваш отец?
Младший из сыновей передернул плечами.
— Он работал над каким-то государственным документом. Мы его не читали, а просто уничтожили все набранные страницы. Он не закончил набор. Мы решили, что он, наверное, затосковал оттого, что ему придется изготовить какой-нибудь очередной некачественный журнал. Бумажный экземпляр мы тоже сожгли, а заодно расплавили и формы. Ничего не осталось. Это правда.
Но Лев не собирался сдаваться так быстро. Он
кивнул на машины и спросил:— На какой из них он работал?
— Вот на этой.
— Покажите мне, как это делается.
— Но мы же все уничтожили.
— Прошу вас.
Авксентий взглянул на брата, явно ожидая разрешения. Тот кивнул.
— Начинаете с того, что печатаете буквы. В задней части устройство собирает их отливки. Каждая строка составляется из отдельных отливок, между которыми находятся отливки с пробелами. Когда строка закончена, она целиком отливается из смеси расплавленного свинца и олова. Так получается заготовка. Затем эти заготовки складываются вот на этом поддоне, пока у вас не будет готова вся страница текста. После этого стальная страница покрывается краской, а сверху по ней прокатывается бумага — и текст отпечатан. Но, как мы уже говорили, мы расплавили все набранные страницы. Не осталось ничего.
Лев обошел станок кругом, следя за механическим процессом, от набора отливок букв до составления страниц, а потом спросил:
— После нажатия на клавиши отливки букв собираются вот на этой плите с ячейками?
— Да.
— Полных строчек текста не осталось, вы их уничтожили. Но здесь есть незаконченная строка.
И Лев показал на неполную строчку, составленную из отливок букв.
— Ваш отец собрал строку лишь наполовину.
Сыновья заглянули в машину. Лев был прав.
— Я хочу отпечатать эти слова.
Старший сын застучал по клавише пробела.
— Если мы добавим пробелы до конца строки, она заполнится, и тогда можно будет отлить заготовку.
Отдельные отливки пробелов присоединились к незаконченной строке, пока ячейки на плите не оказались заполненными до конца. Плунжер выдавил в отливку расплавленный свинец, и оттуда выпала узкая прямоугольная заготовка — последние слова, которые набрал перед смертью Сурен Москвин.
Заготовка лежала на боку, и буквы не были видны. Лев спросил:
— Она горячая?
— Нет.
Лев поднял заготовку строки и положил ее на поддон. Смазав поверхность краской, он накрыл ее сверху листом бумаги и надавил.
Тот же день
Сидя за кухонным столом, Лев рассматривал листок бумаги. От документа, который стоил жизни Сурену Москвину, осталось всего три слова.
«…Эйхе [7] под пытками…»
Он вновь и вновь перечитывал их, будучи не в силах отвести от них взгляд. Вырванные из контекста, они тем не менее заворожили его. Наконец чары рассеялись. Он тряхнул головой, отодвинул листок в сторону и взял в руки портфель, лежащий на столе. Внутри лежали два засекреченных дела. Чтобы получить к ним доступ, ему понадобилось специальное разрешение. В отношении первой папки с материалами на Сурена Москвина никаких трудностей не возникло. А вот второе запрошенное им личное дело принадлежало Роберту Эйхе.
Развязав тесемки первой папки, он ощутил всю тяжесть прошлого погибшего человека — уж очень много в ней оказалось страниц. Оказывается, Москвин был сотрудником государственной безопасности — чекистом, как и сам Лев, причем прослужил в органах намного дольше его. В папке лежал и список тех, на кого Москвин донес за время своей карьеры:
Нестор Юровский, сосед. Расстрелян.
Розалия Рейзнер, знакомая. 10 лет лагерей.
Яков Блок, директор магазина. 5 лет лагерей.