Колдунья
Шрифт:
— Недавно, буквально вчера, мне довелось выпить пару-тройку бутылок в компании некоего обитающего по соседству гусарского поручика, который был весьма невоздержан на язык. Кое-какие подробности меня убедили, что я имею дело не с хвастливым враньем. — Его голос звучал мягко, прямо-таки обволакивал. — Оленька, вы и не представляете, как я был рад, когда этот болтун мне все выложил. Во-первых, я узнал, что передо мной, назовем вещи своими именами, взрослая женщина, а во-вторых, точно знаю теперь, что вы совершенно свободны… Это ведь правда?
— Свободна, как ветер, — сердито сказала Ольга. — Но каков подлец…
— Не самый добропорядочный юноша, — согласился камергер. — Он вас не стоит, давайте забудем о нем. Разговор у нас предельно откровенный… Да, я не могу
— Ах, вот оно что… — прищурилась Ольга. — Значит, господин граф не для себя старался?
— Ну разумеется, — непринужденно сказал камергер. — Казимир — настоящий друг… и я оказал ему весьма ценные услуги, чтобы рассчитывать на ответную признательность. Он вбил себе в голову, что жениться не будет никогда — но согласился ради нашей дружбы этому зароку изменить. Брак с ним не накладывает на вас ни малейших обязательств по отношению к нему — я просто-напросто, заботясь о вас, о вашем будущем, хочу дать вам достаточно прочное положение в обществе. Для всего света вы так и останетесь графиней Биллевич, а для меня… Согласитесь, это гораздо лучше во всех смыслах, нежели предлагать вам участь пошлой содержанки… У вас будет абсолютно устроенное будущее — и моя любовь. Неужели вы усматриваете в этом раскладе хоть толику чего-то недостойного?
— Да нет, пожалуй, — задумчиво произнесла Ольга. — Это где-то даже благородно, изящно, я бы сказала, устроено, в самом деле, мало общего с участью пошлой содержанки… Но я, уж не посетуйте, вынуждена вам отказать. Давайте сразу все расставим на свои места, чтобы не было никаких недомолвок. Так уж случилось, что вы в качестве любовника меня никак не прельщаете. Вы совершенно справедливо изволили подметить, что я — взрослая женщина в полном смысле этого слова. А женщина всегда точно знает, с кем она отправится в постель, а с кем ни за что туда не пойдет. Это взвешенное, рассудочное решение, а не минутный каприз. Я к вам прекрасно отношусь как к постороннему человеку, но в качестве… сердечного друга я вас категорически не вижу. Вы достаточно взрослый и умудренный житейским опытом человек, чтобы понять, насколько я сейчас серьезна и откровенна. Решение я приняла и менять его не собираюсь. Мне хочется, чтобы вы это осознали и более не возвращались к этому разговору…
Камергер так и не отпустил ее руку, продолжая взирать на Ольгу грустно-обаятельными глазами — что, вообще-то, могло бы произвести впечатление, но только не на того, кто знал о блистательном кавалере всю неприглядную правду…
— Это окончательный ответ, — нетерпеливо сказала девушка, резко высвободив руку. — Другого не будет…
— Оленька, милая… — произнес камергер прочувствованно. — Быть может, вы не верите, что я испытываю к вам настоящие чувства? Могу заверить…
Он говорил и говорил, убедительно, ярко, пылко — вот только при этом от его рук, лица, от всей фигуры потянулись к Ольге струи разноцветного тумана, подобные тем, какими ее пытался одурманить граф Биллевич, когда делал предложение. На сей раз все было гораздо красивее, многоцветнее и причудливее: полупрозрачные зыбкие ленты всех цветов радуги сплетались в затейливые фестоны, поражавшие игрой красок и их чистотой, Ольга услышала тихую, приятную, умиротворяющую музыку, обволакивавшую ее мягчайшими волнами, многоцветный купол совершенно закрыл их с камергером от окружающего мира. Она почувствовала себя беспомощной, коленки ослабели, и не было сил оттолкнуть уверенно обнявшего ее мужчину. Глаза стали сонно слипаться, Ольга чувствовала, как ее опускают в мягкую высокую траву, как один за другим, сами по себе, расстегиваются крючки кафтанчика, как под расстегнутую рубашку проникает теплая опытная ладонь…
Собрав все силы, она очнулась. И нанесла ответный удар — как теперь умела. Обычными словами, как водится, описать это было невозможно — но камергер, нелепо взмахнув руками, отлетел в сторону, упал навзничь, моментально пропали затейливые разноцветные
ленты, и музыка больше не играла.Поднявшись и неспешно приводя одежду в порядок, Ольга не без ехидства поинтересовалась:
— Вы не ушиблись, Михаил Дмитриевич?
Камергер бросил на нее недоумевающий и злой взгляд. Он поднялся, сделал какой-то жест — и от него в сторону Ольги стало быстро распространяться нечто вроде сиреневой паутины, на глазах становившейся все более затейливой и густой…
Ольга ударила. Если бы это мог видеть непосвященный наблюдатель, он рассказывал бы потом, что на пути паутины на миг возникло нечто вроде бешено вращавшегося огненного колес с зазубренными краями — и ошметки чародейской паутины прямо-таки брызнули во все стороны, моментально истаивая в воздухе, словно упавшие на раскаленную плиту снежные комочки…
Она ждала, напрягшись, изготовившись к суровой схватке. Однако камергер стоял неподвижно, скрестив руки на груди, словно Наполеон Бонапарт на какой-то из батальных гравюр.
— Ах, вот оно в чем дело, — сказал он насмешливо, определенно пытаясь сохранить хорошую мину при плохой игре. — Вот какое наследство досталось милой девочке… Стало быть, мадемуазель, вы теперь колдунья? Очаровательная ведьмочка…
— По-вашему, я сделала что-то неправильно или плохо? — усмехнулась Ольга. — Не буду хвастать, но у меня кое-что получается, не правда ли?
— Не стану отрицать, — холодно кивнул камергер. — Так-так-так… Самое время спросить, звезда моя: а не вы ли вчера своим пожаром подложили свинью моему другу Казимиру, когда он вздумал немного поразвлечься? Больше определенно некому. Не могут же в поместье оказаться два колдуна…
Ольга гордо выпрямилась.
— Ваш друг — мерзкая скотина… да и вы тоже.
— Значит, это ты?
— Значит, это я, — сказала Ольга. — И если ваш граф еще раз попробует протянуть лапы к Татьяне…
Она ждала сердитой отповеди, злого взгляда, но камергер, к ее несказанному удивлению, беззаботно расхохотался — вполне искренне…
— Ох уж эта юная самонадеянность… — сказал он даже добродушно. — Прелесть моя, ты что же, решила, что теперь можешь все? Можешь безнаказанно вредить кому угодно? Должен тебя разочаровать: ты лезешь в игры, где все козыри заранее на руках у других… Не стоит с нами связываться, — продолжил он деловито и сухо. — В порошок можем стереть.
— Коли уж у нас пошел откровенный разговор… — сказала Ольга. — Слышала я от мужичков грубую поговорку: не напугаешь ежика голой задницей…
— Положительно, ты просто прелесть, — сказал камергер. — Ну что же, не вижу причин, почему мне при таком обороте дел отказываться от прежних намерений… Ты не поверишь, но такой ты мне еще больше нравишься. А потому давай без дипломатии. Сейчас ты увернулась. Новичкам всегда везет в игре, это любой картежник знает… Но отступаться я не намерен. Либо ты мне уступишь по доброй воле, либо обойдусь и без твоего согласия. — Он нехорошо усмехнулся. — У меня появилась точная и ясная цель, знаешь ли. В таких случаях я себя чувствую превосходно и подобные ситуации меня только воодушевляют. И все же… Мне хотелось бы, чтобы все состоялось добровольно. У тебя еще есть время подумать, если согласишься, все будет именно так, как я тебе обещал — весь мир к твоим ногам. А взятая силком добыча — это уже другое, к ней и отношение соответствующее. Не торопись, подумай.
— Я и не собираюсь, — сказала Ольга.
— А все же?
Она, обаятельно улыбнувшись, сказала:
— А вот позвольте спросить, дражайший Михаил Дмитриевич… У вас вообще-то получается с женщинами без всех этих магических штучек? Или непременно нужно дурману напускать?
Судя по его исказившемуся лицу, Ольга задела его весьма болезненно. Конечно, она наверняка сгущала краски, вряд ли все именно так и обстояло — но оскорбление, сразу видно, было нешуточное…
— Значит, вот так?