Князь Барбашин
Шрифт:
И сразу же на этом поприще столкнулись с неудовольствием фогта Вардегуза.
Этот надутый данн неплохо грелся на полузаконной торговле, что вели его люди с местными карелами и саамами. А так же на рыбе, что ловилась на мурманском побережье. Всё ж таки постных дней у католиков было не меньше, чем у православных. Но богатый рыбой Мурман был нынче известен не только потомкам викингов. И в последнее время с началом путины всё больше и больше поморских рыбаков собиралось в тех местах, постепенно тесня норвежцев и основывая тут свои поселения.
Но если с рыбаками фогт ещё готов был мириться, то вот проплывающие мимо доходы заставляли его искать срочное решение этой проблемы. Русские, вопреки сложившемуся устному договору, вдруг вздумали торговать не в Вардегузе или, на крайний случай, в поселении Тромсё, а поплыли аж до самого Нидароса,
Уже давно Нидарос уступил своё торговое значение новому центру торговли – ганзейскому Бергену. Хакон V Святой запретил торговать иностранцам на севере Норвегии ещё в 1316 году и весь товарооборот между Северной Норвегии и Ганзой в Бергене находился под контролем архиепископа Нидароса. С той поры город только хирел, сгорая в пожарах и страдая от эпидемий. Так что появление русских стало для него настоящим спасением. Вот только ганзейцы, распоряжавшиеся в Норвегии, как у себя дома, потребовали от местных властей соблюдать старые договора. На это русские самым наглым образом выложили копию договора от 1514 года и заявили, что действуют в своём праве и не ганзейским купцам им указывать. Ну а раз жителям Нидароса нельзя торговать у себя дома, то они будут торговать с ними в море, а город просто лишится изрядных доходов от стоянки кораблей.
Такой наглости от всегда уступавших ранее русских в Нидаросе не ожидал никто. И если ганзейцы были вынуждены, скрипя зубами, признать предъявленные бумаги, то вот Олафу Энгельберцену, приемнику сосланного архиепископа Уолкендорфа, пришлось изрядно повыкручиваться. С одной стороны, древний указ конунга действовал до сих пор, с другой, у Норвегии уже давно не было своих правителей и их заменяли ей датские короли. Вот только в Копенгагене шла настоящая замятня. Дворяне восстали против короля и возжелали посадить на трон другого кандидата. Энгельберцен же был сторонником Кристиана II и прекрасно знал, что тот дружил с русскими и даже даровал им кое-какие права в торговле. А ещё он знал, что осаждённому королю очень сильно нужны были деньги. Так что принимая решение, архиепископ вынужден был применить всё своё мужество политика, осознающего, к каким последствиям может привести его промах. И тем не менее, он разрешил русским торговать с жителями Нидароса, а русским кораблям пользоваться нидаросской гаванью.
Ганзейцы, разумеется, обиделись на такое попрание их прав, и обратились с жалобой к герцогу Кристиану, так как с королём Кристианом они в этот момент уже враждовали. Но герцог благоразумно отложил этот вопрос на более лучшие времена, мол, как только, так сразу, а пока некогда: за трон воевать надобно. Уж лучше вы, ганзейцы, деньжат подбросьте, а про нидаросскую торговлю после победы говорить будем. И тогда ганзейцы прибегли к другому своему методу. Они просто подкупили фогта Вардегуза, чтобы тот закрыл глаза на кое-какие шалости ганзейских моряков, а также предоставил свою гавань для их кораблей. Ну и прозрачно намекнули, что будут не против, если и сам фогт "наведёт порядок" в близлежащих водах.
Датчанин оказался человеком сообразительным. К тому же, так и не определившийся чью сторону выбрать в идущей на югах борьбе за трон, он решил, что лишние деньги в столь смутные времена ещё никому не мешали. А любителей пограбить даже в этих малонаселённых местах хватало.
Так что, закатав рукава, он постарался создать русским вообще и Даниле в частности настоящую головную боль.
Данило же, как главный приказчик вновь созданного Северного торгово-промыслового товарищества, в которое на паях входило пока что несколько малозначащих двинских купцов, и кое-кто из аристократов (хотя и довольно влиятельных), был с головой занят расширением промысловой деятельности этого самого товарищества. Имея на руках неплохую сумму упустить такой жирный кус, как путина у Мурманна, он явно не мог и организовал для неё несколько рыбачьих ватаг. О чём и отписался главным пайщикам, а получив в ответ от князя довольно длинное послание, и сам сорвался в те места, чтобы разузнать всё на месте.
Большой залив, о котором рассказывали промысловики и который так заинтересовал князя, и вправду вдавался далеко вглубь материка и, по тем же рассказам, не замерзал даже в сильную стужу, что было весьма привлекательно для кораблей, уходящих за океан. Ведь тогда их кормщикам не придётся высчитывать дни до ледостава,
да и отправлять суда можно будет в нужное для похода время, а не тогда, когда вскроются реки.Заканчивался же безымянный залив устьями двух рек: широкой и величественной Туломой и усыпанной валунами говорливой Колой, что, сливаясь, образуют песчаный намыв, где издавна и селились люди. Место тут было и вправду удобным. Удаленное от моря, расположенное на мысу, оно, тем не менее, имело свободный выход в океан.
Да и жить здесь было можно неплохо. Море вокруг кишело рыбой, реки были полны жемчуга, а по земле ходили дикий олень и лось, медведь и бобер, выдра и куница, лисица и росомаха, белка и горностай. Знай не ленись – промышляй и богатей. Да, хлеб в этих местах не родился, но завести его в обмен на богатства от земли взятые не представляло больших трудностей.
В общем, не даром тут поморы становища устроили. Но вот города тут никакого не было, так что придётся Даниле его организовывать. Однако с людьми на севере завсегда напряжёнка была – больно суровый край, так что, если князю надобно, то пусть найдёт хотя бы пару десятков будущих поселенцев. А когда острог поставят да причалы организуют – поморы сами сюда переезжать начнут. Из тех, кто на Мурманне основной промысел ведут.
Но незамерзающая пристань это одно, а ему ещё, кроме мурманских рыбаков и грумаландских экспедиций, нужно было и о сибирской землице подумать. Пустозёрск уже стоял и его причалы вовсю принимали торговые корабли. Но вот дальше на восход ходили уже немногие. Старый студент не раз слышал об этих плаваниях, однако купцы тайны свои хранить умели. Однако, недаром в народе говорят: никогда не знаешь – где найдёшь, где потеряешь! Вот один из вошедших последним в товарищество купцов неожиданно и рассказал, как некоторое время назад он с пустозёрскими купцами ходил на кочах за Югорский Шар в Лукоморье, где стоял самоядский городок Пулинг-авот-вош. Богатый товар там брали купцы, но вот ему лично не повезло: утоп коч в море, еле-еле до людей добрался. А потом почти всё имущество распродал, чтобы от долговой тюрьмы отбиться. В тюрьму не попал, но с той поры никак оправиться не мог. Товарищество для него – шанс в купцах остаться. Ну а Даниле головная боль: если этот пайщик сумеет найти дорогу, то компании явно стоило войти в ту торговлю полноправным участником. Это и с точки зрения доходности хорошо, да и князь настоятельно просил отыскать морские пути в землю сибирскую. Но для экспедиции ведь опять нужны были корабли и люди. И незапланированные расходы…
А ещё была у товарищества настоящая китобойная флотилия. Небольшая пока, всего на три коча. Потому как людей новому делу ещё обучить надо было, да и справу гарпунную делать не быстро. Но первых китов забили уже на следующий год, как голландцы приехали. Правда, мясо китовое на вкус не всем пришлось, а вот самоядь его брала с радостью. Зато ворвань да ус китовый достаточно доходным товаром оказались. Так что и над расширением китобоев Данило работал не меньше, чем над другими проектами.
Ну и как тут об обидах какого-то фогта думать?
Кормщик Иван – старший сын Данилы – с детства любил широкие водные просторы и с той же поры мечтал водить по ним корабли. Вот только отец был этому против, а видел сына либо приказчиком, либо дьяком. Но Иван не Семён, не лежала его душа к чернильной работе. Хотя грамоте выучился, ибо хорошему кормщику грамота завсегда нужна.
Потом наступили тяжкие времена. Пока отец на северах скрывался, Иван, как старший, за семью отвечал. Спасибо дядьке Сильвестру, устроил возле себя младшим писарем. Работы Иван не чурался, но и дело ведал без души. А когда отец, наконец, вернулся, то состоялся у них долгий разговор, после которого и изменилась жизнь парня. Сбылась его детсвка мечта.
Правда первое время хаживал он простым мореходом: работал с парусом, стоял на руле. А потом в их жизнь ворвался князь со своими идеями. И дядька Сильвестр и батька как-то разом ему поверили, а потом он не раз слыхал, как оба уважаемых им человека восхищались княжеским умом и приговаривали, что "князь словно наш университет оканчивал". Дивился парень таким речам, но вида не подавал. Да и не до того ему было.
Однажды в церкви остановились его глаза на девчонке в коротком тулупчике и темном платочке. А когда их взгляды встретились, сердце у парня забилось по-особенному. Ибо глаза незнакомки были голубые и бездонные, как море, такие, что Иван просто утонул в них.