Князь Барбашин
Шрифт:
– Уже ходили на Казань зимой, и проку от тех походов не было, – не согласился с ним Иван Шуйский.
– Плохо, что крепость на реке потеряли, – тяжко выдохнул и Андрей. – А так бы собрать всю силу ратную на суда, да со спокойствием по полой воде до самой Казани и сплавиться.
– Палецкий уже сплавился, – хмыкнул Бельский.
– Сам по глупости сгинул и ратников положил, – огрызнулся Андрей. – Безопасность стоянки кораблей не обеспечил, охрану лагеря не организовал, разведку по реке не пустил. В общем, сам напросился на засаду. А пушки, посоху да припас судами куда легче доставлять. Конница и вправду, налегке быстрее дойдёт. И к черемисам надобно посланника слать, дабы поклонились государю, либо не воевали его войско на переходе, за что и им разора не будет. И к главному мулле и всей земле казанской надо бы грамоту послать, чтоб били челом, и государь их простит, и вины им отпустит. Сдаётся мне, они ту грамоту порвут, зато потом за такую обиду им много чего выставить можно будет.
– Ох, и голова у тебя, князинька,
– Я от службы государевой никогда не бегал. Коли поставят – доведу чин по чину.
– Ин не о том речь ведёте, – вмешался Немой на правах первого боярина. – Ныне думаем мы, когда поход под Казань ладить. Ты вот, князь Дмитрий как думаешь?
– По весне, как сев отойдёт – собирать полки, – тут же ответил Бельский.
– Вот и добро. Есть кто, кто иначе думает? Нет! Вот и ладненько.
На этом вопрос о казанском походе был отложен до весны, хотя кое-какие распоряжения уже сейчас понесутся по Руси, ведь огромному войску потребуется и огромное количество припасов, собирать которые дело не одного дня.
А вот политический вопрос так и остался не выясненным, что давало обоим фракциям возможность склонить государя к своему решению. Всё же большинству привычней было по-старине дела вершить.
Князь Михаил Иванович Булгаков-Голица который уже месяц не мог поверить, что все его страдания окончились и он вновь стал полновластным боярином, а не бесправным пленником, сидящем на цепи. Первое время по приезду он просто отъедался да отсыпался, а потом занялся объездом вотчин, оставшихся без его пригляда на целых семь лет. И чем больше земель он объезжал, тем больше отдавал должное своему сыну Юрию, признавая, что он оказался весьма разумен в ведении вотчинного хозяйства, но самого его занимало другое: слухи о странной компании, родившейся под рукой одного из князей Барбашиных, и приносящей её вкладчикам нереальные прибыли. Сам он ненавидел купцов, считая, что они неправедно наживались деньгами за чужой счёт. Вот, к примеру, взять его самого: трудится он в вотчинах в поте лица, выколачивая из людишек доходы, судит да рядит, думает, как лучше всё обустроить, а потом на всё готовое появляется купец и хвать: у него скупил, купчишкам иноземным продал, а прибытков получил столько, сколько ему, князю да боярину, и не снилось! Ой, недаром Шуйские по большей части старались обходиться без купцов, прямо везя свой товар в Псков и Новгород, чтобы самим (ну, через приказчиков, конечно) продавать его иноземцам. А молодой Барбашин и вовсе дальше зашёл: свои кораблики завёл и сам товары в иноземщину возит. Помнит он его: перед Смоленской войной ничем от иных бедных дворян не отличался. Таких босяков при дворе воз и маленькая тележка наблюдалась. А ныне нате вам – один из богатейших людей в стране. В ближники государевы выбился. И ведь обычно человек сначала ближником становился, а уж потом богатством обрастал, а этот всё наоборот сделал. Многие в его сторону неодобрительно косятся, а Сабуровы да Бельские и вовсе не любят.
Вот только ему-то что делать? Уйма времени потеряна с той несчастной битвы, а ведь уже и внуки подрастают. Начнёшь на всех вотчины делить и поймёшь, как мало дед с отцом скопили, ой как мало!
Да и времена нынче (опять ведь юнец прав, получается!) настали новые. Теперь уж не усидишь как прежде в своих вотчинах, собирая оброк с мужиков и довольствуясь этим. Как при покойном государе понаехали греки, так и перевернулось всё на Руси. И хозяйство тоже пошло на иной лад! Теперь уже не только купцы, но и знатные люди в вотчинах ищут то, что спросом на торгу пользуется. А потому, посовещавшись с сыном, который к делам торговым относился куда менее спесиво, старый князь пригласил молодого Барбашина в гости, дабы за приятной беседой обсудить и дела насущные.
Гостя князь встречал на крыльце, а пока слуги накрывали стол, проводил в комнату, где для того нашлось удобное кресло, а не оббитая тканью скамья. Туда же принесли на подносе вина и сладости, дабы гость не заскучал. Но до обеда о делах не говорили, так, болтали о том да об этом. А вот после пришло время и для серьёзного разговора.
Князь долго и внимательно вслушивался в условия, что даёт тот или иной вклад в организованное гостем дело, а также про всевозможные риски и потери. Услышанное ему нравилось. Хочешь получить хороший доход – подели и риски, а не хочешь рисковать, знай, получай свои пять процентов и не беспокойся ни о чём. А ещё он понял, что зря не интересовался многими вещами. Тогда бы и он, как вот сидящий напротив юнец, возможно, уменьшил бы на худых землях посев хлебов, отдав их под лён и коноплю, за которые можно было выручить большие деньги. Хотя в годы его молодости подобный товар, хоть и пользовался спросом, но не таким ажиотажным, как сейчас. Подумать только, ныне торг требовал всё больше и больше льна и конопли на бессчетное множество парусов и всевозможных верёвок на корабельные снасти. А гость, словно мысли хозяйские прочитав, подлил масла в огонь:
– Эх, князь, жалею я, что неверно у нас ещё многие понимают своё боярское дело. А оно ведь не только в том, чтобы землю блюсти. Нет, надобно ещё и о промыслах разных помышлять. Ведь смотри что получается: иноземцы у нас норовят покупать лён да пеньку, а продукцию из них у себя делать. Ибо понимают,
что с того много пользы имеют. Вот ты говоришь, товар твой купцы за деньгу малую берут. Ну, а как иначе, коли они сами настоящей цены не ведали? А в том же Антверпене на купеческой бирже иноземцы раз в десять за их товары гребли. Думаешь, отчего Ганза так за свои порядки стояла? Умеют немцы деньги считать. А вот мы, увы, не уразумеем, что в промыслах и в торге тоже творится государево дело. А то ведь можно было сказать иноземцам: ни сырой, ни трепаной, ни чесаной пеньки продавать не станем, а берите вы у нас готовые снасти. И ведь возьмут, потому как мы цену против ихней опустить сильнее сможем. Но для того не десяток кораблей, для того сотни корабликов ежегодно в этот Антверпен отправлять надобно! А где на всех товару взять? Вот и выходит: мы не хуже других богаты, а все бедняками сидим.Голица слушал гостя и кивал головой. Сын ведь тоже про промыслы постоянно говорил. Да и не только говорил, а пока он в узилище сидел, успел завести своё канатное производство. И нынче по Волге немало корабликов с голицынскими канатами ходит. Так что спесь спесью, а доходы доходами. Чай Булгаковы не глупее Шуйских будут. Понимают, что на вырученное младшему внуку неплохие земли прикупить можно, и вотчину дробить уж не придётся. Так что к концу разговора старый князь всё же решился вложиться товаром в новое дело, а там уж и посмотреть, как оно получится…
А события, между тем, шли своим чередом. Где-то неспешно, а где-то стремительно.
Перед Рождеством прикатил в Москву из своих северных вотчин князь Шуморовский-Мамот. Теперь он, не в пример иной реальности, был куда богаче, да и молодая жена успела одарить его близнецами: мальчиком и девочкой. Так что теперь уж точно род Шуморовских на нём не закончится.
С Александром Андрей неплохо отдохнул, вспоминая под различные наливки былые походы, ну и о делах поговорил, как-никак, а они не зря компаньонами были. Мамот просил его привезти ещё овечек иноземных, да желательно бы побольше. Уж больно хорошая порода от скрещивания их со своими получилась. Правда, из-за роста овечьих стад места под выпасы в его землях уже практически закончились, но он об этой проблеме тоже подумал. Ведь шерсть с новых пород, как и ткань из неё, ни в чём иноземным не уступает, и на рынке расходится влёт. В шутку попеняв "овечьему" магнату, что у него в землях овцы скоро людей съедят, Андрей уверил компаньона, что в этом году ему на приплод привезут не только исландцев, но и, возможно, испанских мериносов. Благо Сильвестр по его просьбе уже выяснил, что общего запрета на вывоз этой породы за рубеж испанцы ещё не ввели, хотя кое-где уже и проскальзывало неприятное веяние. А ведь Андрей точно помнил, что во второй половине 16 века этот запрет уже действовал. Так что пользоваться случаем следовало обязательно.
Шуморовский этому известию обрадовался и радостно укатил в свои пенаты, готовить новые овчарни.
А Андрея неожиданно позвал в гости Головин.
С порога попеняв князю, что тот не нашёл времени посетить его просто по-соседски, казначей сразу перешёл к делу. Ибо финансы государства были весьма расстроены долгими войнами и в казне, порой, не хватало денег даже на обязательные выплаты. Точнее, не хватало серебра, потому как разнообразной мягкой рухлядью было заполнено немало сундуков. Но толку от того было немного, ведь всё оно лежало без дела, лишь создавая иллюзию богатства, а шкурки да отрезы тканей постепенно портили моль и гниль.
Но Пётр Иванович всё же был недаром прилежным учеником грека Траханиота. Всё, что касалось прибыли, обязательно входило в круг его интересов. Единственное, что он не любил, так это необдуманный риск. А потому он долго присматривался к тому, как вёл дела Руссо-Балт, пока крайний поход в далёкий и мало кому известный на Руси Антверпен не принёс держателям векселей компании баснословные прибыли. Вот тут-то казначей и задумался.
В общем, он решил сделать князю, который, как все по-секрету знали, играл в этой компании главную роль, предложение, от которого отказаться было можно, но… не нужно. И это прекрасно понимали оба собеседника. Да, пусть торговля казёнными товарами будет обставлена рядом ограничений, но обменять всю эту пушнину на серебро или нужные государю товары, список которых прилагался, не было чем-то уж запредельно невыполнимым. Те же Фуггеры торговали благородным металлом буквально на развес. Зато иметь в дольщиках самого великого князя это сами понимаете, дорогого стоило. Хотя кое-какие преференции Андрей выторговать всё же постарался. Как говорится: а вдруг прокатит?
А потом грянуло Рождество! Ряженые горожане и скоморохи, наполнившие улицы городов и весей, праздничные и озорные (порой на грани приличия) песни, и сыплющий с небес рождественский снег – все смешалось в единую суматошную кутерьму.
Как обычно, всё семейство Барбашиных собралось на праздник в Москве. Вырвались со службы или выползли из своих вотчин. И теперь весело плясали в хоромах под аккомпанемент давно сыгравшегося оркестра, обрядясь в разные личины. Привычно уже вместе с мужчинами веселились и жёны. Причём праздновали не только у себя дома, но и ходили по гостям и кататься на санках. Там Андрей слишком сильно разогнался на спуске и под хохот Вари оба улетели из санок в ближайший сугроб. После чего принялись кидаться друг в друга снежками и к этому веселью постепенно присоединились и остальные.