Чтение онлайн

– Коннован? Ты тут?
– Конечно же, это Фома. Ему единственному не все равно, что со мной происходит.
– Что случилось?

– Ничего.

– Вижу, - он присел рядом.
– Опять? Где?

– Здесь.

Его присутствие успокаивало. Фома больше ни о чем не спросил, молча взял банку - мази осталось меньше половины и, чувствую, завтра мне будет не очень-то хорошо - принялся осторожно втирать в обожженные плечи. Прикосновения причиняли боль, но я терпела, лучше так, чем никак вообще.

– Ты злишься.

– Злюсь, - отрицать очевидное не имело смысла.

Я злюсь, вернее, ненавижу.

– Почему ты не поговоришь с ним?

– С кем?

– С Рубеусом. Почему не расскажешь и… лежи смирно, - он нажимает на шею, - а то больно будет.

– Мне и так больно.

Вопрос я игнорирую, не хочу отвечать, потому что… потому что просто не хочу. Потому что это нечестно так со мной поступать, потому что нечестно бить меня, потому что нечестно выбирать кого-то другого.

Мику. За нее он заступился, за нее он испугался, а когда я звала, когда умирала и не знала, как выжить, он не пришел.

– Срезать нужно, иначе присохнет и тогда только с кожей.

Это Фома про майку.

– Надо, так срезай, ножницы где-то там.

Шевелиться неохота, и я лежу, думая о том, куда исчезнуть, чтобы никому не мешать. Ножницы щелкают. Холодные, но не больно, мазь действует одурманивающее, и я почти расслабляюсь. Настолько расслабляюсь, что задаю вопрос:

– Как ты думаешь, он любит ее?

– Кто? И кого?
– Фома убирает жесткую ткань по кусочкам, старательно, пытаясь не причинять лишней боли, и я несказанно благодарна за такую заботу.

– Рубеус. Мику.

– Не знаю.

– Зато я знаю

Фома только хмыкнул и велел:

– Переворачивайся, спереди тоже срезать надо. Да и вообще нужно было снять, прежде, чем мазаться.

В этом плане он, конечно, прав, но шевелиться - значит причинять себе дополнительную боль - и я продолжаю лежать.

Я не слышала ни скрипа открывающейся двери, ни шагов, но когда в пределах видимости возникли щегольского вида светлые ботинки, не удивилась. Карл умеет передвигаться совершенно бесшумно.

– Ты иди погуляй.
– это судя по всему адресовалось Фоме, и тот благоразумно последовал то ли совету, то ли приказу.

– Привет. Рада тебя видеть.

– Врать ты так и не научилась, - он снимает пиджак и закатывает рукава рубашки, на сей раз рубашка черная, а пиджак светлый. Ему идет.
– Ну и что это была за истерика? Лежи, не дергайся, обгоревшую кожу лучше срезать. Будет больно.

– Знаю.

Я уже забыла, как это, когда не больно. Руки у Карла строгие, зато им можно верить.

– Мазь зря истратили. Чего еще ждать от человека? Кстати, ты не ответила. Что ты тут устроила?

– Мика пыталась меня убить.

– И что? Это еще не повод, чтобы вести себя подобным образом.
– Карл подвигает поближе стол с инструментами, блестящие изогнутые иглы, причудливых форм ножи и ножницы напоминают пыточный инструмент. Смотреть на них неприятно, и я отворачиваюсь к стене. От неловкого движения кожа моментально натягивается и местами трескается. М-мать!

– А ты больше вертись, еще больнее будет, - тут же отзывается Карл.

– Дай наркоз. Ну пожалуйста, я больше не

могу. Я устала, я не хочу боли, я не хочу видеть ни Мику, ни его… я хочу просто уснуть. Забери меня отсюда, ну пожалуйста, я не буду мешать, ты вообще не заметишь, что я есть и…

– Прекратить скулеж.

Холодная ладонь ложиться на лоб.

– Да ты вся горишь, милая моя. И бредишь. Ну-ка, дай руку, вот так, хорошо, так и держи. Можешь? Конечно, можешь, ты же у нас сильная девочка. А теперь давай, вслух до десяти. Повторяй - один…

– Один, два, три…

Под кожу проникает что-то холодное.

– Четыре, пять… - в голове туман, но приятный. Он вытесняет боль, и я с радостью окунаюсь в него с головой. Хорошо. Нужно считать дальше, но я забыла, на чем остановилась. Впрочем, какая теперь разница. В тумане ничего не имеет значения. В тумане можно только спать.

Проснувшись, вижу Карла. Сидит в кресле-качалке, читает что-то, оттуда, где я лежу, название не видно, но формат книги впечатляет.

– Очнулась? Как самочувствие?
– Карл задает вопрос, не отрывая взгляд от книги.

– Погано.

– Признаться, не удивлен. Вот шевелиться не советую, пока обезболивающее действует, все будет нормально, но чем больше шевелишься, тем скорее действие закончится. И как тебя угораздило?

Рассказываю, точнее пытаюсь рассказать, но то ли от действия лекарства, то ли еще по какой причине, мысли путаются, и слов не хватает. А вокруг туман, который то становится плотнее, то почти исчезает, и тогда я вижу знакомое задумчивое выражение на лице Карла.

– Забери меня отсюда, пожалуйста. Если не в замок, то хоть куда-нибудь. Я не могу больше здесь.

– Тише, - он садится рядом и, проводит рукой по моим волосам, от этого нехарактерно ласкового прикосновения к горлу подступают слезы.

– Вот реветь не надо, - предупреждает Карл.
– Ты же у меня сильная. Ты справишься. Это сначала больно, а со временем проходит. А забрать… еще пару дней назад забрал бы, теперь же не имею права.

– Почему?

Он объясняет. Он что-то не то объясняет. Я не могу быть Хранителем, у меня не получится. Наверное, я просто неправильно поняла.

– Главное, постарайся дров не наломать, ладно? И Рубеуса слушай. Или хотя бы прислушивайся.

Фома

За время его отсутствия в деревне ничего не изменилось. Впрочем, отсутствовал он не так и долго: какие-то две недели, даже меньше, а кажется, будто целая вечность прошла. Покатые крыши, беленые стены и резные ставни, ничего общего с унылой громадой Хельмсдорфа, воздух чистый, морозный до хрустального звона, на вдохе царапает горло, а на выдохе вырывается облачком белого пара.

Последний месяц зимы - самый холодный, это Михель сказал, и по всему выходило, что прав он. Правда, с этой правоты Фоме одни хлопоты, снова за дровами идти надобно, и стены конопатить, потому как тянет сквозняком, того и гляди застудиться можно. Но все равно хорошо, свободно. Вот только Коннован жаль, правда, Карл сказал, что выживет, ну так в этом Фома и не сомневался, она вообще сильная.