Чтение онлайн

— Спасибо, Соу, — и я сдвинул крышку, прикрывая от слепящего света глаза.

Когда сияние немного рассеялось, я осторожно погрузил руки в острую мерцающую пыль, чувствуя гладкие формы внутри и нежно, словно новорожденного, поднял из тяжелой стеклянной гробницы хранившийся в ней сосуд.

Тонкого прозрачно-зеленого стекла алембик, старый, но чистый и отлично сохранившийся, с притертым горлышком и изящной трубкой лежал в кровоточащих ладонях, источая призрачное сияние.

— Прими его, мастер, верни в себя.

— Кажется, я понимаю. — ответил я, завороженно

любуясь идеальной вещью, а затем, повинуясь какому-то наитию, приложил его к груди.

Алембик провалился внутрь, словно мое тело было из воздуха. Перед глазами пронеслись воспоминания — маленький мальчик за толстой энциклопедией, он же, подросший, читающий с фонариком под одеялом, подросток с распечатками книг алхимиков перед грубым лабораторным оборудованием в сарае, парень за столом в полутьме, окруженный свалкой журналов и книг, в мерцающем свете монитора…

— Это твоя любознательность, мастер. Твоя жажда новых знаний, преследовавшая тебя от рождения. Величайший дар и в то же время проклятие.

— Постой, но разве она куда-то пропадала? Почему я нашел ее здесь, в пыли и забвении?

— А когда ты прочел последнюю книгу? Это не обвинение, не обижайся, но в этом мире ничего не бывает постоянным, если его не поддерживать.

— И что же теперь?

— Когда настанет время Opus Magnus, ею ты уловишь все, что должен, и направишь далее. И кстати, это ты должен мне обьяснять такие вещи — не у меня в голове заперта специфическая библиотека.

— Тогда откуда ты знаешь, Соу?

— Потому что людям свойственно скрывать истину за аллегориями. А мне знаком тот же процесс — только описанный и увиденный иначе.

— Соу, я думал об этом еще до того, как…хм, попасть сюда. Как ты считаешь, Отец прошел тем же путем?

— Думаю, да. Быть может, одна из прочтенных тобою книг написана именно им…

— Тогда она может стать зацепкой для наших поисков, Соу. Пожалуй, мне стоит внимательнее отнестись к ним.

— Зацепкой? Даже если ты как-то поймешь, что он писал именно эту книгу, что это нам даст?

— Временной период как минимум. Начало его жизни — и возможно, биографию.

— Но он не мог открыто жить до наших дней…

— Зато если после его «смерти» в другой стране вдруг появился кто-то не менее яркий, можно присмотреться и проследить его следы до нашего времени.

— В этом есть логика, мастер. Хотя мне кажется, что это все же ложный след.

— Попытка не пытка. Если не получится, мы ничего не теряем, верно? К тому же, разве тебе не интересно, как он жил все это время?

— Конечно, интересно!

— Тогда я буду делиться с тобой мыслями и идеями по этому поводу. Ты, пожалуй, лучше сможешь оценить, кто из людей мог быть Отцом.

— Интересно будет послушать твою версию, да и замечания найдутся — я все же немало пожила на свете и медиумы у меня были разные, очень разные. Но чтобы мы выбрались отсюда живыми, тебе стоит быть внимательней. Как только нечто покажется тебе необычным, остановись и прислушайся к себе. Нам еще немало предстоит собрать в этом огромном лабиринте и пока

что приходится полагаться только на удачу.

— Пока что? А что изменится, Соу?

— Сны только кажутся хаотичными и бессистемными. В них есть свой внутренний порядок, и поняв его, мы поймем, где искать все, что нам нужно. Вы называете это самоосознанием.

Легко сказать — прислушивайся, когда вокруг творится эдакий хаос. Сон все же не самое обычное место и отделить нечто особое в нем — задача не из простых, особенно когда в голове попутно крутятся заумно аллегоричные тексты, из которых следует извлечь искусно скрытые зерна истины.

Но теперь я начал понимать их несколько иначе — как и предполагали не которые исследователи, их инструкции были рассчитаны на работу не столько с веществами материального мира, сколько с душой и сном самого алхимика, но рассчитаны особым образом — не имея возможности погрузиться в себя напрямую, они достигали нужных эффектов работой в лабораториях, когда операции внешнего мира и внутреннего начинали протекать в гармоничном согласии, изменяя друг друга.

За этими размышлениями я чуть было не пропустил угрожающего вида дыру в бетонных перекрытиях и остановился только из-за предостерегающего окрика Соусейсеки.

Мы находились в каком-то странном переплетении коридоров, которые незаметно переходили с уровня на уровень, сбивая путешественника с толку. Именно сюда бежала Хинаичиго — или ее призрак? — и я успел пожалеть, что мы отправились за нею следом.

В очередном тупике Соу остановилась, задумавшись.

— Что скажешь, мастер?

— Нас завели в лабиринт, вот что я скажу. И быть может, не стоит ориентироваться по цифрам на стенах, если их писали не мы сами.

— Не о том речь. У всего здесь есть предназначение, нет ничего случайного. Думай, почему возникло это место, мастер.

— Кажется, этот вопрос не легче вопроса о смысле жизни. Я не вижу системы, находясь внутри нее.

— Быть может, тебе будет проще, если я ее нарисую?

— Ты помнишь весь лабиринт, Соу? Это же невозможно!

— Я провела во снах немало времени, будучи ограничена двадцатью минутами. Как думаешь, мог ли Отец допустить, чтобы я страдала топографическим кретинизмом?

— Охотно верю, — засмеялся я, — Тогда нарисуй его, и быть может, я скажу, зачем он нужен.

Антракс

Музы незримо спускались на землю и, склонив голову на плечо, завороженно слушали, как пел Лемаршаль. Я и Суок молча внимали ему, сидя на постели. Совершенен. Воистину la voix d’un ange. Когда он скончался в больнице несколько лет назад, мы с друзьями месяц носили траур — точнее, просто черную одежду, кое-как похожую на траур. Над нами смеялись, нам было пофиг. После смерти Виктора Цоя его фанаты стаями летели из окон, вскрывались полями кроваво-красных цветов. После смерти Грегори любители его мягкого, светлого голоса только укрепились в воле к жизни. Виноват ли Цой? Хотел ли он этого? Разумеется, «нет» два раза. Но все же подумайте над этим. Просто подумайте. Забавы ради.